Тайное становится явным

Чай остыл. Сноу заметил это лишь тогда, когда подошёл слуга. Он слил охладевший напиток и налил новую порцию. Из чашки тут же пошёл тонкий аккуратный дымок. Его плавное движение в воздухе заставило Кориолана отвлечься от экрана. Повтор трансляции он запустил ещё утром и с тех пор не двинулся с места. Китнисс смотрела на него с этого экрана. Она стояла на фоне травы и деревьев. Её рука медленно поднялась. Три пальца она поднесла к губам, потом взметнула их в воздух. Это уже шестой повтор. За окнами небо серое, закрытое тучами, как электрическим забором, которым окружён каждый Дистрикт. Капитолий так рано не просыпается. А в Одиннадцатом — ему донесли — миротворцы не смыкали глаз с прошлой ночи, когда начались первые беспорядки. Толпа на площади смотрела трансляцию. Погибла Рута. Китнисс спела ей песню и обложила тело погибшей цветами, а потом сделала это… После жеста, который в Двенадцатом означал прощание с человеком, один из жителей полез с кулаками на ближайшего миротворца. Доложили, что он даже повалил полностью экипированного бойца, и его пришлось оттаскивать четверым. Его примеру последовали и другие мужчины. Грянули выстрелы. Асфальт на площади окропили багровые капли. Женщины кричали. Плакали дети. Люди от страха и паники давили друг друга, пытаясь скорее уйти с площади. Мэр Дистрикта-11 вызвал подкрепление. Президенту, который столько лет продержался на своём посту, несложно догадаться, из-за чего произошло это досадное недоразумение и кто во всём виноват. Он, наконец, взял чашку. Пальцы левой руки дрожали. Он вцепился в изящную фарфоровую ручку, снова расслабился, снова сжал её. Ни чая, ни еды не хотелось второй день подряд. Но врач сказал, что организму требуется хотя бы минимальное топливо. Дверь открылась без стука. Сноу не обернулся — узнал шаги. Быстрые, нервные, сбивающиеся. Он ждал этого человека. — Господин президент. Сенека Крейн точно ночевал в центре управления: волосы не уложены, под глазами тёмные круги, рубашка вся в заломах. Он не спал, или спал меньше обычного — это было видно. Он вообще редко выглядел так, словно провёл ночь в центре управления, отдавая приказы, которые не сработали, а вот сегодня ему, судя по всему, пришлось пропотеть холодным потом и, возможно, поседеть в нескольких местах. — Входите, — сказал Сноу, не поворачивая головы — от каждого движения она гудела, словно в ней сидел рой ос. Крейн ступил на покрытый ковром паркет, и шаги стихли. Кориолан жестом остановил его в двух шагах от письменного стола. — Одиннадцатый не успокаивается, — начал Сенека. — Но я связался с мэром, он утверждает, что ситуация вполне контролируемая, даже рядовая. Он не требует дополнительные силы. Миротворцы теснят бунтовщиков. — Крейн замолчал. Потом снова заговорил, уже быстрее: — Господин президент, я здесь, чтобы согласовать с вами моё следующее распоряжение… Сенека протянул ему документ с водяным знаком капитолийского орла. Сноу бегло осмотрел его, заметил слово: «Уничтожить». Его Сенека выделил жирным и подчеркнул. Видимо, спутал президента со школьником, поступившим в первый класс. Сноу промолчал, лишь взглядом сделав замечание. Он снова обратился к экрану, где всё ещё крутили повтор. Китнисс у тела Руты. Цветы. Песня. Жест. — Вы дадите согласие? — в голосе Крейна звучал азарт. В иной ситуации Сноу и глазом не моргнул бы, подписал документ о немедленном уничтожении неугодного трибута и отправил бы Крейна прочь из резиденции. Но не в том случае, когда речь идёт о собственной крови. — Скажите мне, Сенека, — Кориолан начал издалека, медленно, чтобы потянуть интригу, — вы хоть представляете, что произойдёт, если я подпишу этот указ, а вы воплотите свой замысел? — Ч-что? — в голосе Крейна значительно поубавилось уверенности в целесообразности распоряжения. — Моё решение продиктовано предписаниями из инструкций распорядителей. Этот случай не поддаётся обсуждению. Да, он прав. Он чертовски прав. — В инструкциях не прописаны все внештатные ситуации, Сенека, — промолвил Кориолан. — Я был на вашем месте. И поверьте, не всё так просто, как кажется. Если говорить прямо, вы собираетесь казнить любимицу публики. — Не понял. — Она понравилась капитолийцам: ей уже прислали лекарство, а значит, спонсоры у неё есть. Её жест подхватили в дистриктах. Разве они остановятся, как по волшебству, если вы убьёте девушку? Да, остановятся. Кориолан так делал неоднократно — душил мятежи ещё в зародыше, в утробе. У дистриктов надо отнять всякую надежду на сопротивление. — Нет… — вопросительным тоном пробормотал Крейн. — Она станет мученицей в их глазах, — добавил Сноу вкрадчиво. — И беспорядки цепной реакцией вспыхнут во всех остальных дистриктах. Что уж говорить о Двенадцатом. — Господин президент, но она не оставила нам выбора. Если мы оставим её в живых, то она продолжит вдохновлять, продолжит оказывать неповиновение! И что делать мне? Постоянно резать трансляцию? Проще уничтожить девчонку. Сноу потёр подбородок и краем глаза посмотрел на главного распорядителя. — Сенека, я с вами согласен во всём, — произнёс Кориолан после недолгой паузы. — Поймите меня правильно. Убить её сейчас — значит создать символ, который не умрёт в памяти. Мы с вами прекрасно знаем, какие зверства чинят люди в Одиннадцатом. Они увидели в ней знамя. А её жест стал сигналом к борьбе. Но если она погибнет, это знамя кто-нибудь подхватит, и, боюсь представить, какие будут последствия. — Что же делать? Сноу покинул кресло, подошёл к окну. Дверь в розарий была открыта: садовники работали с самого утра. Они не слышали о том, что в Одиннадцатом уже проливается кровь. Их занимали только цветы. — Китнисс запомнилась людям не только, как Огненная девушка, — заметил президент. — Сейчас, чтобы соблюсти порядок и восстановить мир, мы должны вспомнить о чём-то объединяющем. Он обернулся. Крейн смотрел на него, не мигая. — Что, если дать им что-то другое? — продолжил Сноу. — Подумайте, какая тема способна резко переключить внимание публики с мятежей. — У вас есть пример? — спросил Крейн. — Вы главный распорядитель. Вам решать. — Сноу пожал плечами. — Но я бы подумал о том, что публика любит больше всего. Не смерть, не кровь на полевых цветах, не огонь. Любовь. Крейн замер. Он смотрел в пол. Потом медленно поднял взгляд. — Любовь, — повторил он с вдохновением, и его глаза засияли. — Вы правы! Пит и Китнисс. — Он щёлкнул пальцами. — Если я правильно помню, этот парень из Двенадцатого пока жив, хоть и ранен. — Да, это стоит рассмотреть, — кивнул Сноу. — Уже лучше, Сенека. Наверное, в этот раз вы превзойдёте самого себя. — Мы можем их столкнуть. — Только не так очевидно, Сенека, действуйте более тонко. Манипулируйте чувствами трибутов и чувствами зрителей. Дайте мышонку приманку, а потом захлопните мышеловку. — Кажется, я вас понял, — кивнул Крейн. — Я могу изменить правила игры. Дам им ложную надежду на то, что победителей может быть двое, если они из одного дистрикта. Это заставит Китнисс и Пита объединиться. Их союз отвлечёт зрителей. Люди будут переживать за них, забудут о бунте. Сноу кивнул. Он не улыбнулся. Не сказал «да». Просто стоял и смотрел, как Крейн сам приходит к решению, которое уже было принято за него. — Это может сработать, — сказал Крейн. — Это должно сработать. — Тогда не тяните, — произнёс Сноу. — Чем быстрее вы объявите, тем быстрее люди переключатся. Но не превратите искру в пламя. Эта новость заманит других трибутов. В любом случае вы должны помнить: победитель всегда один. Будь то профи или аутсайдер. В конце вы вернёте прежние правила. Учитывая всё происходящее, Китнисс уже не аутсайдер. Взорвать припасы профи, убить мальчишку из Первого Дистрикта… она проявила навыки выживания и стрельбы в полной мере. Крейн молча кивнул, наклонил голову с уважением и направился к двери. На пороге обернулся. — Господин президент. Спасибо вам. Вы спасли мои Игры. Спасибо. Сноу не ответил. Дверь закрылась. Он снова посмотрел на экран. Жест. Искра в её глазах. Всякий раз, как она поворачивала голову к камере, закреплённой на дереве, это ощущалось стрелой в сердце. Но это не стрелы из оружейного завода Второго дистрикта, не сделанные её рукой стрелы. За её спиной стоял Бёрдок и подавал каждую, а затем помогал натягивать лук так, чтобы эта стрела достигла своей цели даже через экран. Он допил чай и удалился в розарий. Туда, где в последнее время чувствовал себя лучше. Это место казалось ему безопасным, его крепостью. Аромат цветов разогнал в голове тучи, прояснил скрытые за ними мысли. Садовники не мешали. Тихие щелчки секаторов, шипение опрыскивателей и постукивание капель по листьям действовали на него подобно белому шуму. Если Китнисс не умрёт, она станет символом борьбы, который объединит вокруг неё все дистрикты. А она не умрёт, поскольку Плутарх должен приложить все усилия, чтобы девчонка из Двенадцатого выжила. И вполне вероятно, что если Китнисс и Пит дойдут до финала вместе, а Сенека отменит новое правило, то Китнисс это не понравится. Революция неизбежна. Крах его власти близок. И всё же Сноу не собирался пускать это дело на самотёк, устраивать хаос. Если бунт неизбежен — возглавь его. Придётся вспомнить горький опыт Тёмных дней, заставить Дистрикты поднять головы, объединиться под началом одного из них — того, кого они считают уничтоженным — Тринадцатый. Но прежде чем это сделать, надо каким-то образом достать Тринадцатый из руин и пепла. Вряд ли все те годы, что действует негласный договор между ним и Капитолием, они не наращивали своё вооружение. Остаётся лишь вычислить связного в Капитолии, кто знает всё, вывести его на чистую воду, а потом заключить с Тринадцатым новый договор. Договор о Революции. — Господин президент, — ход его мыслей нарушил вошедший в сад секретарь. — Звонил главврач клиники, просил поговорить с вами. — Чего он хочет? — раздражённо бросил Сноу. Небось, опять прочитает непрошенную лекцию о здоровье. — Он только сказал, что это касается вас одного, — секретарь виновато посмотрел на Кориолана и выдохнул лишь тогда, когда ему кивнули. Сноу никогда так не спешил к телефону. А врач может создать интригу. Что там? Неужели они перепроверили анализы и выяснили, что жить ему осталось пару дней? Если так, то смерти придётся эти планы перенести. — Что за срочность? — спросил Кориолан врача, как только тот ответил. — Пока ничего подозрительного, господин президент, — отозвался врач. — Однако меня смутило поведение Плутарха Хэвенсби. — Хэвенсби? Что он забыл в больнице? — Он приехал со своими людьми, пробился в вашу палату, пока я был на приёме. Когда я спросил, что он делал в палате президента, он ответил, что хотел вас навестить. Он разве не знает, что вы уже выписались? — Я сказал распорядителям, — смутился Кориолан. — Он ушёл потом? — Да, но в его руках я заметил оранжевый шарф. Кажется, он принадлежал вам. Наверное, вы забыли. Он сказал, что отвезёт его вам. Не знаю, почему, я решил, что сам отдам вам этот шарф в руки. В общем, извините за беспокойство. Я подумал, что для вас эта информация будет важна. — Спасибо, вы правильно поступили. После разговора Сноу потребовал секретаря вызвать Хэвенсби во дворец немедленно. Он встал. Прошёл в спальню. Открыл шкаф. Достал пиджак, в котором был в клинике. Проверил карманы. Пусто. Он нахмурился. Проверил ещё раз. Потом ощупал внутренний карман — тот, что слева, ближе к сердцу. Ничего. Где он? Он не помнил, что брал шарф с собой. Не помнил, как клал его в карман. Не помнил, как доставал. Шарф всегда был где-то рядом — в шкатулке, в сейфе, в кармане пиджака. Видимо, его нашли с шарфом во время приступа. И теперь его не было. Он вспомнил о начатой несколько дней назад Игре. В неё случайно и очень удачно вошёл Хэвенсби. Неужели Хэвенсби решил сделать свой ход? Но для чего ему понадобился шарф? Что он хотел найти в палате Кориолана? — Проведите Хэвенсби, как приедет, в розарий, — сообщил Кориолан дворецкому и удалился в сад. — И велите не досматривать его. Он выгнал всех садовников. Забрав у одного из них секатор, Сноу сам срезал увядшие бутоны у дальнего куста. Что можно узнать по шарфу? О Люси Грей? Нет. Там до сих пор остался только её запах, смешанный с запахом его матери. Бесполезная для шантажа вещь. И всё-таки Хэвенсби нашёл шарф важной деталью. — Хэвенсби прибыл, — спустя десять минут сообщил миротворец. Кориолан вытер секатор влажным полотенцем и отложил его на столик, где лежали другие инструменты садовников. Он повернулся к Хэвенсби тогда, когда тот подошёл ближе. Плутарх остановился в двух шагах. На его лице сияла приветливая улыбка. — Господин президент. Сноу протёр свои пальцы и убрал полотенце туда же, где инструменты. — Где мой шарф? — спросил он. — Надеюсь, вы его привезли? Хэвенсби хмыкнул. — Врач мне его не отдал, — сказал Плутарх. — К сожалению. Будто я вор какой-то. Сноу осмотрел его: у Хэвенсби одышка после быстрой ходьбы, но выглядит он уверенно в себе. — Да, жаль. — Кориолан отошёл от столика с инструментами. — Но да ладно. Он всё равно не мой личный. Хэвенсби чуть склонил голову набок. — Не ваш? — Он принадлежал моей матери. — Сноу мягко улыбнулся. — Насколько вам известно, я достаточно сентиментальный в вопросах семьи. Хэвенсби промолчал. Улыбка сползла с его лица — медленно, как капля по стеклу. — Вы были в клинике, — продолжил Сноу. — Вы спрашивали обо мне. Вы заглянули в мою палату. Хотели забрать шарф. — Он прервал перечисление фактов и отчеканил своё предположение: — Вы копаете под меня, Плутарх. Хэвенсби не отвёл глаз. Только чуть побледнел — самую малость. — Я всего лишь хотел передать вам шарф. — Сенека объявил всем распорядителям, что я выписался. Вы прикинулись идиотом и рыскали по моей палате, как голодный дикий зверь, а потом сказали врачу, что всего лишь хотели меня навестить. — Сенека и впрямь это говорил? Видимо, я не присутствовал… Сноу чуть не рассмеялся. — Хэвенсби, вы тратите драгоценное время, которое мы с вами могли бы провести с пользой, — вкрадчиво сказал он и проследовал мимо Плутарха к мраморной скамье около фонтанчика, расположенного в центре розария. — Простите? — Вы чертовски умны, Плутарх. Я всегда это знал. Ваш отец не мог похвастаться интеллектом, он сорил деньгами направо и налево. Однако в части вашего образования он инвестировал грамотно. Хэвенсби молчал. — Вы хотите занять место Крейна, — продолжил Сноу. — А может быть, уже и моё. Вы амбициозны. Но это не порок. Это… топливо. — С чего вы взяли? — Плутарх поджал губы. — Не отнекивайтесь. Ваш интерес к моему здоровью понятен. Я стар, у меня нет наследников. К тому же недавно я начал новую игру, частью которой вы невольно стали. И вы решили ухватиться за возможность. Но имейте в виду, Хэвенсби. Я контролировал всё. И смена власти тоже пройдёт под моим контролем. Наверняка вы ощутили уже на своей коже после беспорядков в Одиннадцатом, как в воздухе веет переменами. Неприятными переменами. Они заденут меня, вас. Возможно, лишат вас положения, которое на данный момент занимает ваша семья. Или же вы сохраните свою должность, влияние и деньги. Если поможете мне. — Помогу? Чем? — Организовать революцию. Глаза Плутарха вспыхнули огнём, которым светилась на параде трибутов Китнисс. Вот оно. — Революцию? Извините, господин президент, я не понимаю… Он оглянулся. — Хватит дурачиться. Вы начали искать обо мне информацию. Значит, вы уже догадались. И ход ваших мыслей мне нравится. Я предлагаю вам сделку. Мы действуем сообща. Официально враги, подпольно союзники. Я отдаю свою жизнь взамен на её. Она моя внучка, Хэвенсби. Я вручаю вам этот козырь, которым вы в любой момент можете уничтожить меня. Поэтому я не приказал личной охране как следует обшмонать вас. Наверняка вы имеете при себе средство связи. Сноу откинулся на спинку скамьи и взглянул на Хэвенсби с улыбкой, предоставляя ему возможность обдумать сказанное и дать ответ. Хэвенсби смотрел на него. Потом сказал: — Кто ваша внучка, господин президент? О чём вы? — Китнисс Эвердин. Двенадцатый дистрикт. Она дочь моего внебрачного сына от первой победительницы Двенадцатого дистрикта — Люси Грей Бэйрд — Бёрдока Эвердина. Вот почему я так интересуюсь Играми, вот почему я даю задание стилистам выделить бедные дистрикты, вот почему я сам прихожу в ложу распорядителей и смотрю на тренировки. И вот почему я приглашал в ваш особняк команду подготовки Двенадцатого. Если хотите, я проведу анализ ДНК, и вы получите письменное подтверждение. Но, думаю, вы в состоянии сообразить, что это правда. — Тогда почему бы мне не обнародовать такое скандальное заявление прямо сейчас? — Потому что пока мы не придём к соглашению, вы отсюда не выйдете. Если вы откажетесь, живым вам отсюда не выйти. Если вздумаете солгать, увильнуть, слить информацию раньше, чем надо, — вас поймают люди, которых я к вам приставлю. Но вы не узнаете ни за что, кто за вами следит. Они будут выглядеть, как обычные жители Капитолия. Малейший неверный шаг может стать последним. Но я надеюсь, вы будете благоразумны. Я дарю вам шанс изменить Панем к лучшему. Таким не разбрасываются. Вспомните, сколько раз вам приходилось придумывать, как бы выделить трибутов, сколько раз вы искали дыру в системе. Вот она. Зияющая пропасть. Тишина. В розарии пахло сыростью и цветами. Хэвенсби молчал долго. Потом произнёс: — Даже если так. У меня нет гарантий, что в последствии вы не сделаете из неё второго себя. — Хэвенсби, сегодня я отговорил Сенеку от её убийства. Я сохранил её жизнь, несмотря на её действия на Арене. А ранее я позволил ей стать Огненной девушкой. И вам ещё нужны доказательства моих намерений? Я позволил ей высечь искру, которая меня сожжёт. Остальное — вопрос времени. Плутарх опустил взгляд на грудь, вздохнул и медленно протянул руку. — Я согласен. Но имейте в виду… если вы солгали мне, то я тоже буду готов дать вам достойный ответ. Сноу пожал его руку. — По рукам. Теперь идите, Хэвенсби. Работайте на благо всего Панема.