Растление Майтимо

Липкий, слизистый, плотоядный голос пролился на белую плоскость тошнотворной лужицей гноя, отравляя само пространство вокруг коленопреклоненного эльфа. В этом звуке не было ни капли милосердия, лишь холодный расчет существа, нашедшего способ выжать из своей добычи еще больше страдания. — Ну, если ты готов платить сам... они свободны, — прошипел Гноитель, и в этом шепоте послышалось хлюпанье разлагающейся плоти. Мать ребенка из Альквалондэ и мать девочки из Хелкараксэ в последний раз посмотрели на Феанаро, но в их глазах больше не было жажды крови — лишь тихая, глубокая печаль существ, которым позволили вернуться к теплу своих детей. Тяжелые образы смерти, стрел и ледяной воды начали стремительно бледнеть, словно смываемые невидимой волной, пока плоскость перед нолдо не опустела окончательно. Феанаро остался один. Но это не было одиночеством тишины. Стены пустоты начали медленно сжиматься, превращаясь в липкие, пульсирующие мембраны, пропитанные сладковатым запахом тлена. — Ты выбрал самую долгую муку, мастер, — донесся голос монстра изнутри его собственной груди. — Теперь я буду твоим осанвэ. Феанаро ощутил, как холодная скверна Хаоса смыкается на его сердце, принимая свою участь ради тех, кого он когда-то предал. Мвр'бльх'ссшаа Гноитель душ склонился к самому лицу Феанаро, и его шепот, липкий и плотоядный, заполнил сознание эльфа: — А хочешь увидеть ту версию Арды, куда я уже приходил... поиграть? Белая пустота медленно истаяла... и сменилась удушающим мраком тронного зала Врага. Здесь, среди колоссальных колонн Ангбанда, воздух был пропитан запахом серы и древнего зла. Феанаро увидел себя сторонним наблюдателем у подножия черного трона, где в тени Моргота появился тщедушный человечек — сам Гноитель, нанявшийся в палачи к Морготу, чтобы насладиться самой изысканной порчей душ. В этой Арде Фингон не смог освободить Майтимо — их обоих схватили и приволокли к самому трону. По совету тщедушного палача Моргот объявил свою волю. Фингона поставили перед выбором, от которого само время должно было замереть в ужасе. Перед ним, прямо на черном камне пола, была распята «звездой» эльфийская девочка-подросток, нагая и беззащитная. За ее спиной, хрипя и захлебываясь похотливым смехом, замерли десять орков. — Или ты берешь плеть и бьешь своего друга, — шипел тщедушный человечек, протягивая Фингону тяжелый бич, — или прямо сейчас они надругаются над ней на ваших глазах. Феанаро видел, как Майтимо, его гордый сын, чье тело и так было превращено в сплошную рану, поднял глаза на обезумевшего от горя друга. «Бей, Финьо! — просил Майтимо, его голос был едва слышен в тяжелом воздухе зала. — Бей меня, чтобы спасти ее!» И Феанаро смотрел, как Фингон, захлебываясь рыданиями, раз за разом опускает плеть на плоть его первенца. Эмоции Феанаро в этот миг были подобны раскаленному свинцу, залитому в самую суть его духа. Его охватила ярость такой силы, что он готов был взорваться, обратив весь Ангбанд в пепел, но он был лишь тенью, прикованной к этому зрелищу. Его мутило от духовной тошноты: он видел, как верность, любовь и готовность к самопожертвованию — всё то, что он ценил в своем роду — Гноитель превратил в грязный, липкий инструмент пытки. Видеть своего сына, умоляющего о боли, и племянника, ставшего палачом поневоле, было для него мукой, превышающей любое физическое горение. Гноитель не дал Феанаро отвести взгляд, удерживая его вязким, леденящим осанвэ. Картины в тронном зале Ангбанда сменились, словно перевернутая страница оскверненной летописи.Тщедушный человечек-палач, чье присутствие казалось более жуткой угрозой, чем сама тень Моргота, обернулся к трону и зашелся в сухом, лающем смехе прямо в лицо Врагу. — Сколько лет ты безуспешно ломал рыжего, Владыка? — прохрипел он, утирая слезы выступившие от смеха. — Видишь, как ломают эльда без единого удара? Но это лишь прелюдия. Завтра я покажу тебе истинное Зрелище. Пространство вокруг Феанаро запульсировало, и время скакнуло вперед. Тот же тронный зал, тот же удушливый запах серы. Девочка-подросток теперь сидела на холодном полу, прикованная цепями к кольцам в камне; она была одета, но за ее спиной все так же стояли орки, чье зловонное дыхание шевелило ее волосы. Тщедушный палач, поигрывая зазубренным кинжалом, вновь подошел к Фингону и Майтимо, чьи души уже были изорваны вчерашней казнью. Человечек прошипел новый выбор, и каждое его слово падало в тишину зала каплей расплавленного яда. Он предложил Фингону, под угрозой немедленного и чудовищного надругательства над девочкой, совершить то, что не укладывалось в само мироздание эльфов — добровольный акт унижения, пачкающий саму суть их бессмертной чистоты. Фингону было приказано ублажить ртом на выбор: либо одного из грязных орков, либо собственного брата по крови и духу, Майтимо. Эмоции Феанаро в этот миг достигли предела, за которым разум эльфа должен был рассыпаться в прах. Это была не просто ярость — это была черная, захлебывающаяся ненависть к самой материи мира, позволившей такому существовать. Его мутило от невыносимого осквернения всего, что он считал священным: уз дружбы, чистоты эльдар и достоинства его собственного сына. Видеть, как Майтимо зажмуривается, молясь лишь о смерти, и как Фингон каменеет лицом, понимая, что любая чаша из предложенных Гноителем наполнена нечистотами, было для Феанаро хуже, чем если бы Сильмариллы превратились в угли в его собственных глазницах. Он чувствовал, как его хваленое пламя превращается в ледяной, мертвый пепел бессилия перед лицом этой извращенной, липкой тьмы, которая питалась самой их добродетелью. Гноитель удерживал внимание Феанаро, не позволяя ему закрыть глаза духа, заставляя впитывать каждую деталь этого немыслимого падения. В тронном зале Ангбанда повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием пленников и издевательским сопением орков. Феанаро видел, как Майтимо, чей дух всегда был для него воплощением безупречной чести, в ужасе прижался к холодным камням. — Не прикасайся ко мне! Выбери орка! — вскричал Майтимо, и в этом крике было отчаяние существа, видящего, как рушится последний оплот его чистоты. Но затем он посмотрел на дрожащую девочку, на скалящихся тварей за её спиной и на Фингона, чей лик стал серым, как пепел. Лицо Майтимо внезапно окаменело, став похожим на мертвую посмертную маску. В его глазах что-то окончательно надломилось. — Я струсил, — выдохнул он голосом, в котором не осталось ничего живого. — Ты не коснешься орка. Финьо, иди ко мне. Феанаро был вынужден созерцать этот акт, который не мог вместить разум ни одного эльда. Он видел, как Фингон, ослепленный слезами, приближается к другу, и как Майтимо, закрыв глаза, принимает это осквернение как единственную жертву, способную спасти невинную жизнь. Тщедушный палач кружил вокруг них, приплясывая от восторга, и его сухой, надтреснутый смех разносился под сводами зала. — Неумелые девственники! — заходился в хохоте человечек, потирая липкие ладони. — Оближи, сглотни. Представь, что играешь на флейте. На кожаной флейте твоего драгоценного Майтимо! Феанаро не сошел с ума. Его легендарное сознание, способное постигать тончайшие сплетения материи и света, оставалось кристально ясным, и в этом была его величайшая беда. Он не мог скрыться в безумии; он воспринимал происходящее со всей четкостью своего аналитического ума. Его эмоции были подобны океану жидкого огня, запертому под ледяным панцирем бессилия. Его мутило от духовной нечистоты, от того, как Гноитель превратил братскую любовь в грязную пародию на близость. Это было чувство абсолютного, космического осквернения: он видел своего сына и своего племянника не просто сломленными, а вывернутыми наизнанку, лишенными последнего права на внутреннюю святость. Феанаро ощущал, как его собственное величие, его Сильмариллы и его клятва тонут в этой зловонной луже гноя, которую разлил вокруг них Гноитель, и понимал, что эта мука — чистая, осознанная и бесконечная — и есть та цена, которую он обещал заплатить. Гноитель вновь взмахнул своими маслянистыми отростками, и видение в тронном зале подернулось рябью, перенося Феанаро в глубокие, сырые подземелья, где пахло плесенью и нечистотами. Он увидел Майтимо и Фингона в тесной камере; они были похожи на загнанных зверей, чьи глаза горели лихорадочным блеском последнего решения. В этой искаженной реальности они пытались перегрызть друг другу вены, стремясь сбежать в смерть, как в единственное оставшееся прибежище чистоты. Но их поймали. Тщедушный палач лично ворвался в камеру с десятком орков, не дав им возможности захлопнуть за собой врата Мандоса. Следующая сцена ударила Феанаро в лицо запахом щелока и грязного пара. Их привели в прачечную орков — огромное, душное помещение, где среди зловонных чанов трудились эльфийские дети, чьи тонкие руки были изъедены мылом и тяжелым трудом. Гноитель, в своем облике невзрачного человечка, подошел к избитым пленникам и, схватив за волосы одного из изможденных детей, прошипел им в лица: — Еще раз попытаетесь сбежать в смерть — и посмотрите на это. Вот эти пять — твои, Майтимо, а эти пять — твои, Фингон. Это ваши «якоря». Если вы посмеете уйти, будете из Мандоса смотреть на гобеленах Вайрэ, как я делаю с ними то, что собирался сделать с вами. Ну что, спрячетесь за их тощими спинами? Станете свободными ценой их криков? Феанаро смотрел на это, и его ясное, острое сознание воспринимало каждое слово как удар раскаленным молотом по наковальне. Он чувствовал, как внутри него закипает бессильное, черное бешенство — не на орков, а на саму природу этой ловушки. Его мутило от того, как Гноитель запер его сына в клетке из его собственного благородства. Феанаро понимал, что для эльфа его крови такая жизнь хуже любой пытки, но уход в смерть теперь означал предательство невинных. Это было ощущение полного тупика: его гордость, его клятва, его величие — всё это казалось ничтожным перед видом тощих детских спин, которыми монстр затыкал их путь к освобождению. Феанаро ощущал физическую боль в груди, словно его дух сжимали в тисках, лишая возможности даже кричать. Он видел, как Майтимо опускает голову, принимая это новое, самое страшное ярмо. Гноитель заставил видение обрести пугающую, сочную отчетливость. В зловонное марево прачечной, среди пара и хриплого детского дыхания, орки внесли корзину. В ней, на фоне общей серости и нечистот, сияли яблоки — крупные, желто-зеленые, с мелкими крапинками на тонкой кожице. Они явно были со стола высших чинов Ангбанда: бока плодов лоснились, истекая сладким соком, который выступал на срезах и помятостях. Этот аромат — живой, летний, солнечный — казался в подземелье ядовитым издевательством. Тщедушный человечек подошел к Майтимо и, почти нежно погладив одно из яблок грязным пальцем, прошипел: — Я дам их детям. И тебе дам. Сыграй на кожаной флейте Финно. Ты же понимаешь, я все равно заставлю тебя, хоть и угрозой детям же. Сделай это по-хорошему, дети хоть яблок поедят. Смотри, какие они сладкие. Пусть у них будет праздник. Феанаро смотрел на это, и его ясное, беспощадное сознание фиксировало каждое движение, каждую каплю сока, стекающую по плоду. Его мутило от невыносимой, будничной низости происходящего. Видеть своего первенца, величайшего из принцев, которого он помнил в сиянии Валинора, стоящим перед выбором: сохранить остатки поруганной чести или стать шлюхой за корзину крапчатых яблок, было для него мукой, превосходящей любое пламя. Он видел, как Майтимо смотрит на детей, чьи глаза расширились при виде нечаянного лакомства, и как в душе его сына умирает последнее сопротивление. В этот миг Феанаро ощутил, что Гноитель не просто ломает плоть — он перемалывает саму суть их высокого рода в этой гнилой прачечной. Великий Феанаро, чья воля когда-то вела тысячи за океан, теперь стоял безмолвной тенью, задыхаясь от бессилия и осознания того, что его клятва и его гордость привели Майтимо сюда — в это место, где цена жизни и достоинства измеряется желто-зеленым яблоком в руках тщедушной твари. Его дух кричал, но крик тонул в маслянистом мареве Гноителя, который смаковал каждую секунду этого изысканного осквернения.