Черная присяга

Гноитель развернул перед Феанаро последнюю, самую страшную страницу этой искаженной хроники. Стены прачечной осыпались прахом, и взор нолдо вновь оказался заперт в тесной, душной камере, где Майтимо и Фингон остались наедине со своим позором. В воздухе еще стоял фантомный запах тех сладких яблок, перемешанный со вкусом унижения, которое нельзя смыть ни водой, ни слезами. Феанаро увидел своего сына — изломанную тень того гордого принца, которым он когда-то дорожил. Майтимо сидел в углу, обхватив колени дрожащими руками, и его взгляд, прежде ясный и лучистый, теперь казался наполненным черной, маслянистой мутью. Он долго молчал, а затем поднял голову и посмотрел на Фингона. Его голос, мертвый и лишенный всякой надежды, прозвучал в тишине каземата как окончательный приговор: — Финьо... мы... мы должны дать черную присягу... Ему. Встать во главе его легионов лучше, чем гнить изнутри. Фингон поднял на него глаза, в которых не осталось ничего, кроме пепла былой дружбы и серой, иссушающей усталости. Он ответил едва слышным шепотом, и в этом вопросе была последняя стадия отчаяния: — А он... отпустит нас, не доломав? Даст стать черными воинами, а не его... зрелищем? Пространство содрогнулась от приступа торжествующего, слизистого смеха Гноителя. Его голос, полный ядовитого восторга, пролился на Феанаро гноем: — Видишь? Они искали в самом Морготе спасения... от меня! Они готовы были стать слугами Тьмы, лишь бы я перестал превращать их чистоту в гниль! В этой белой пустоте, оставшись один на один с хохочущим монстром, Феанаро впервые понял, что такое настоящий ад. Для Феанаро это стало истинным катарсисом — моментрм высшего потрясения и окончательного отчаяния. Он стоял, чувствуя, как его легендарный дух, способный спорить с Валар, рассыпается в прах под тяжестью этой истины. Его пронзило осознание того, что его первенец — его гордость, его пламя — увидел в самом Враге Арды меньшее зло. Майтимо не сломался ни под пытками огнем и железом, ни за века на скале — но добровольно выбрал стать частью Тьмы, чтобы прекратить липкое, гнилостное разложение своей сути. Это было крушением всего: веры в кровь, в клятву, в достоинство нолдор. Феанаро мучило осознание того, что именно его Клятва, его гордыня и его жажда славы привели Майтимо в эту точку невозврата. Видеть, как его сын призывает друга к черной присяге, было для Феанаро хуже, чем видеть его смерть; это было осквернение самой их крови. * * * Гноитель развернул перед Феанаро финальную сцену этого видения, лишенную криков и крови. Тронный зал Ангбанда замер в тяжелом, торжественном безмолвии, которое казалось более жутким, чем любая пытка. Феанаро смотрел, как его первенец, его Майтимо, и его племянник, благородный Фингон, измученные, но обретшие какую-то страшную, ледяную монолитность, преклонили колено перед Врагом. Их голоса прозвучали под сводами, чистые и твердые, лишенные дрожи: — Я, Майтимо Нельяфинвэ, присягаю... — Я, Финдекано Астальдо, присягаю... В этот миг сердце Феанаро, казалось, окончательно истлело, превратившись в горький пепел. Видеть добровольное падение своего рода во тьму было мукой, перед которой меркла смерть. Его дух захлестнула такая волна горя, какого он не знал никогда в жизни. Это было ощущение окончательного, бесповоротного поражения — не военного, не политического, а духовного. Он видел, как два величайших пламени его рода добровольно гаснут, погружаясь в черную смолу служения Врагу. Каждое слово клятвы вонзалось в него зазубренным клинком. Его мутило от невыносимого сострадания к их судьбе, от осознания того, что их чистота теперь навсегда осквернена этим союзом с Тьмой. Он был готов закричать, проклиная всё мироздание, допустившее такое падение. Но, вглядываясь в осанвэ Гноителя сквозь пелену отчаяния, Феанаро вдруг увидел нечто большее. Его острый разум зафиксировал... тишину. В этом видении не было липкого смеха тщедушного палача, не было издевательских советов и гнусных шуток. Гноитель исчез из этой картины. Были только двое воинов, принимающих свою долю, и кроме самой присяги больше не было ничего. Моргот сидел на троне, принимая их присягу... достойно? Сердце Феанаро зашлось в дикой, исступленной надежде, что обожгла его дух ослепительным светом: Финьо и Майтимо... вернули себе право быть воинами, а не... Зрелищем? Мвр'бльх'ссшаа Гноитель душ, булькая от тошнотворного, слизистого смеха, медленно свернул картину видения, словно маслянистое полотно. Его голос, наполненный ядовитым торжеством, разносится по белому пространству: — О, Феанаро, который радуется за сыновей, присягнувших Врагу... Это зрелище, достойное полотна художника! Мвр'бльх'ссшаа продолжал захлебываться сухим, лающим хохотом, смакуя каждое слово, но Феанаро уже не слышал издевок. Его эмоции были подобны ослепительному белому пламени, которое выжгло в нем все прежние страхи. Да, он радовался. Это была страшная, безумная радость воина, увидевшего, что его близкие не просто выжили, а сумели вырваться из липких пальцев разложения, выбрав смерть и сталь вместо позора и гнили. Феанаро чувствовал дикое, торжествующее облегчение: Майтимо и Фингон остались собой, они остались эльдар, способными на решение, на поступок, пусть даже этим поступком стала черная присяга. Его мутило от осознания того, какую цену они заплатили, но за этой тошнотой стояла гордость. Он увидел в их падении высший акт сопротивления. Мвр'бльх'ссшаа, заходясь в новом приступе хлюпающего смеха, колыхаясь всем своим бесформенным телом, едва выговорил слова сквозь душащий его восторг: — А ты знаешь, почему меня там нет? Не потому, что твои сыновья что-то там смогли... А потому... что... Моргот... меня! Испугался! Гноитель душ буквально ухохатывался, рассказывая это как самый удачный анекдот в своей бесконечной вечности, захлебываясь липким весельем: — Прогнал, да! Он посмотрел на твоего рыжего, на то, как я его «вскрыл», и решил, что ему тоже найдется в чем... сгнить. Он твоих сыновей не на эльдар послал. Они теперь его... телохранители. От меня, да! Феанаро застыл, и в этот миг в его душе произошло нечто немыслимое. Он, величайший из Нолдор, чья ненависть к Морготу была смыслом его посмертия, впервые в жизни испытал к Врагу что-то, кроме этой ненависти и презрения. Это было странное, дикое чувство солидарности перед лицом бездны, которая оказалась темнее и гнуснее самого Черного Трона. Он представил Моргота — могучего, гордого в своем зле Валу, который прикрывается изломанными нолдорскими принцами от этого тщедушного человечка. Феанаро почувствовал горькую, почти стальную симпатию к тому, кто, будучи воплощением тьмы, все же остался частью этого мира и сумел ужаснуться гнили Гноителя. Мвр'бльх'ссшаа судорожно, хлюпающе корчился всем слизистым телом в приступах смеха, и его маслянистые отростки мелко дрожали в такт. Он упивался каждым словом, выплевывая их в лицо Феанаро вместе с гнилостным восторгом: — Они там! Щит и Меч! Сходи, пообщайся, я тебя отправлю. Скажи им, что одобряешь... присягу. Я хочу это видеть! И Морготу от меня привет передай!