Айнулиндалэ

Экраны на стенах бесшумно сменили свое содержимое: мерцающая мозаика жертв исчезла, уступив место бездонной черноте ночного неба. По стенам теперь медленно и величественно вращались чужие созвездия, расчерченные редкими, беззвучными вспышками метеоров, словно напоминая о вечности, которой Гноитель безраздельно владел. В углах ложа мягко вспыхнули напольные шары-светильники, разливая по залу теплый, обволакивающий свет, который делал тени глубокими и бархатистыми. С конечностей Моргота исчезли тонкие, почти игрушечные цепочки, которыми он был притянут к краям ложа. На запястьях и щиколотках остались лишь браслеты — изящные, выглядящие как дорогие украшения. В этом мягком медовом свете они окончательно перестали напоминать оковы, став знаками принадлежности этому месту и этой постели. Взгляд Феанаро, затуманенный и тяжелый, наткнулся на блюдо с фруктами и запотевший кувшин вина, проявившиеся в круге света прямо на полу у кровати. Эта внезапно воцарившаяся томная атмосфера была тончайшим, самым ядовитым издевательством Мвр'бльх'ссшаа. Она предлагала покой и негу там, где только что было совершено окончательное осквернение духа. Гноитель словно приглашал их насладиться послевкусием позора, превращая их муку в подобие светского отдыха на ковре цвета крови. Феанаро чувствовал, как в горле пересохло, словно он глотал раскаленный песок. Его мутило от собственного тела и от запаха Моргота, который все еще ощущался на его коже, но жажда была сильнее. Она была физической, неодолимой потребностью вымыть этот привкус ржавчины и гнили из своего существа. Пить хотелось невыносимо. Нет, ему хотелось напиться — до черного беспамятства, до того момента, когда его проклятое ясное сознание наконец-то погаснет, не в силах больше созерцать ни звездное небо на экранах, ни золото на руках врага. Он медленно потянулся к кувшину, и звук льющегося вина показался ему в этой тишине грохотом водопада. Он не смотрел на Моргота, он смотрел лишь в темную глубину кубка, понимая, что даже этот глоток — лишь прихоть Гноителя, милостиво позволившего своим игрушкам утолить жажду. Моргот тоже потянулся к кувшину, и в его движениях, лишённых теперь оков, сквозила та же судорожная, почти животная потребность. Его руки подрагивали, заставляя золотые браслеты на запястьях тихо и жалобно позвякивать. Он не смотрел на Феанаро, как и тот не смотрел на него; оба они были захвачены одной целью — залить пылающее нутро этим ледяным, терпким вином, которое Гноитель подбросил им как последнюю насмешку. Они пили долго и яростно, не размениваясь на слова или жесты. Кубок за кубком, пока вино не начало стекать по подбородкам, пачкая и без того осквернённую плоть. Алкоголь бил в голову тяжёлым молотом, размывая границы реальности, но оставляя при этом острую, как бритва, способность чувствовать боль. Они напивались «в говно», до той степени скотства, когда гордость окончательно растворяется в парах спирта, а величайший Вала и величайший Эльда превращаются в двух изломанных существ на грязном полу вечности. Наконец, когда кувшин опустел, а созвездия на экранах начали двоиться и плыть, Моргот первым нарушил тишину. Его голос был хриплым, заплетающимся, лишённым всякого величия. — А знаешь, мастер... — он криво усмехнулся, глядя в потолок, где пролетала очередная призрачная комета. — Ты ведь... ты ведь всё-таки это сделал. Хлопнул дверью тогда, в Валиноре. А теперь... теперь ты здесь. Со мной. В этих проклятых простынях. Феанаро сидел, привалившись спиной к краю ложа, его волосы были спутаны, а взгляд блуждал по ворсу кровавого ковра. Он пьяно хохотнул — звук получился сухим и ломким, как треск старой кости. — Я здесь... потому что ты — дерьмо, Моринготто. Ты такое жалкое, вонючее дерьмо, что сам Гноитель душ решил... решил тебя подредактировать. На полголовы ниже! — он ткнул пальцем в сторону врага и снова зашелся в кашляющем смехе. — Повелитель Тьмы... в золотых браслетиках. — Заткнись, — беззлобно и вяло отозвался Моргот, прикрывая глаза. — Ты сам... сам лизал мне плечи. Гноитель просил ласки — и ты её дал. Я чувствовал, Феанаро. Ты... ты талантлив во всём, за что берёшься. Даже в этом омерзении ты — лучший. Феанаро резко повернул к нему лицо, и его глаза на мгновение вспыхнули прежним, опасным огнём, но тут же потухли под гнётом опьянения. — Я делал это ради мальчиков, — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Ради Майтимо. Чтобы эта тварь не превратила его жизнь в то, что мы сейчас... здесь... наворотили. А ты... ты просто получал удовольствие. Я видел, Моргот. Тебе понравилось быть «нижним». Тебе понравилось, что я — это я — тебя касаюсь. Моргот молчал долго, прислушиваясь к гулкому биению своего сердца. Затем он тихо, почти интимно прошептал: — Понравилось. Конечно, понравилось. Это ведь... единственное, что осталось настоящего. Твоя ненависть такая горячая, мастер... Она греет лучше, чем всё железо Ангбанда. А Гноитель... он ведь нас не отпустит. Мы теперь его личная коллекция. Его «идеальная пара». Следующих два кувшина, тяжелых и запотевших, возникли так естественно, что не вызвали удивления. Феанаро и Моргот вцепились в сосуды с одинаковой, лихорадочной жаждой, словно в них была не хмельная влага, а само забвение. Пили молча. Тишина зала прерывалась лишь тяжелыми, судорожными глотками и редким, жалобным звоном золотых браслетов на запястьях Моргота. Вино лилось в них тягучим потоком, растворяя остатки памяти, мыслей и воли. Феанаро никогда еще не был настолько пьян. Его сознание не погасло, но изменилось, став податливым и мерцающим. Острые грани реальности размягчились и потекли, как нагретый воск. Мир казался плывущим сквозь толщу темной воды, каждый блик лампы мигал текучей искрой Сильмарилла, тяжесть собственного тела стала естественным продолжением вязкого, хмельного круговорота. Моргот, при полной физической неспособности даже привстать с пола, находился в странно мечтательном состоянии. Его тело, тяжелое и непослушное, распласталось по мягкости ковра, но взгляд, устремленный в пространство, был пугающе, отрешенно глубоким. Глаза Моргота отражали медовый свет напольных ламп, словно в них зажглись две маленькие, зловещие звезды. Сквозь муть беспросветного опьянения Феанаро, забыв дышать, плыл на волнах нездешней, завораживающе красивой мелодии, состоящей из тонкого, переливчатого свиста, который дрожал под сводами, словно нить чистейшего серебра. Звуки были так прозрачны и высоки, что казались чудом, пробравшимся в отравленный вином разум, — они сплетались в дивные, неземные узоры, в которых слышался рокот первозданных океанов и рождение первых звезд. На миг мелодия прервалась... всхлипом. И смешком. Феанаро распахнул глаза, на малую толику разогнав туман во взгляде. Расплывчатое пятно сфокусировалось в Моргота. Некогда грозный Вала валялся на темно-красном ворсе ковра, безмятежно раскинув руки. Он был весь облит вином, темные потеки марали его кожу и ковер под ним, золотые браслеты издевательски поблескивали. На губах Моргота блуждала бессмысленная, блаженная улыбка. Взгляд его был устремлен в пустоту. Он хихикнул еще раз, и снова засвистел. Переливчатый свист продолжил литься из его рта, наполняя это гнилое место призраком утраченного величия. Чувство тотального, звенящего абсурда захлестнуло Феанаро. — Ты? — прохрипел Феанаро, цепляясь за ускользающую реальность. — Что это ты... делаешь? Моргот снова тонко, по-детски подхихикивая, рассмеялся, и этот звук, вовсе не вяжущийся с образом вселенского зла, выдавал, насколько он чудовищно пьян. Он даже не повернул головы, продолжая вглядываться в свои внутренние видения. — Айнулиндалэ... — выдохнул он. — Та партия, что мне Эру выдал. Первый раз исполняю, Феанаро... Тогда-то я своё пел, всё своё... гордое... Он снова захихикал, и этот звук в сочетании с божественной мелодией казался вершиной сюрреалистического бреда. Черный Враг Мира лежал на темно-красном полу, смеялся и свистел ту музыку, что предал еще до начала времен. Это было жалко, нелепо и невыносимо прекрасно в своей безнадежности. — Красиво, — сказал Феанаро. И вырубился.