Make love, not war

Мвр'бльх'ссшаа Гноитель вернул Феанаро в ослепительную белизну своего пространства рывком, от которого во рту остался привкус меди. Монстр колыхался рядом маслянистым пятном, и его голос, сочащийся ядовитым удовлетворением, заполнил пустоту: — Ну, ты уже осознал суть рычага? Мне очень понравился переданный привет... Тварь задрожала, меняя форму, и в её шепоте послышались плотоядные нотки нового предвкушения: — А сейчас... я хочу, чтоб ты меня развлек иначе. Вот тебе... твой любимый черный враг. Он из той ветви реальности, куда я ни разу не лазил. Я принял его прямо с порога Дверей Ночи, куда его после Войны Гнева выкинули... и слегка отредактировал для удобства. Пространство перед Феанаро вздрогнуло, и из воздуха соткалась фигура. Это был Моргот, но не тот обсидиановый колосс на троне Ангбанда. Перед нолдо стоял Вала Мелькор в том самом теле, в каком он когда-то ходил по Валинору, скрывая свою черноту за обманчивым изяществом. Он выглядел точно так же, как в тот день у врат Форменоса, когда Феанаро перед самым его носом захлопнул дверь. Но Мвр'бльх'ссшаа внес свою правку. Великий Вала был лишен своего подавляющего роста; теперь он казался тщедушным, на полголовы ниже самого Феанаро. Его одежды были целы, но сидели на нем так, словно он внезапно усох. Моргот смотрел на Феанаро с лютой, испепеляющей яростью, в которой еще жило воспоминание о проигранной войне и позорном изгнании, но в его взгляде, метавшемся по пустому белому «Нигде», читалось полное, абсолютное недоумение. Он, повелитель Тьмы, не понимал, где находится и какая сила смогла не просто вытащить его из Пустоты за Дверями Ночи, но и превратить в это жалкое подобие былого величия. Феанаро застыл, глядя на своего врага сверху вниз. В его живом, плотном теле вскипела старая ненависть, но теперь она смешивалась с омерзением к Гноителю, который выставил их обоих как фигурки на доске для своей новой, извращенной игры. Гноитель зашелся в клокочущем, издевательском смехе, и его маслянистые отростки задрожали, указывая на тщедушную фигуру поверженного бога. Голос монстра, ставший совсем тонким и липким, пролился в уши Феанаро ядовитым сиропом: — Видишь, злющий какой? Будешь его... перевоспитывать. В одном из моих любимых миров есть лозунг: «Занимайтесь любовью, а не войной». Люби его до полного перевоспитания. Ну, или ты его, или мальчики снова друг друга... Щит и Меч, ха-ха! Феанаро застыл, и его эмоции выгорели до ослепительной белизны. Гноитель требовал не просто физического акта — он требовал окончательного уничтожения самой сути его духа. Превратить вековую вражду, сожгшую мир, в принудительную близость с убийцей своего отца было пыткой, перед которой меркли любые костры Ангбанда. Его мутило от физического омерзения; смотреть сверху вниз на Мелькора и понимать, что Хаос принуждает их к этой гнилой пародии на страсть, было запредельным унижением. Но за этим омерзением стоял ледяной, парализующий страх. Мысли Феанаро метались, вновь и вновь возвращаясь к образу сына и племянника в черных латах. «Щит и Меч» — угроза Гноителя была предельно ясна. В разуме нолдо вспыхивали картины прачечной, яблок и неминуемого возвращения сына... и Финьо... в ту слизистую бездну, если он сейчас откажется. Выбор был прост и страшен: либо Феанаро сам погрузит руки в эту грязь, оскверняя себя и врага, либо его сын снова станет Зрелищем. Моргот, уменьшившийся и лишенный былого величия, замер, вглядываясь в лицо эльфа. В этом белом пространстве, где вуаль между душами была истончена до предела, он ясно видел открытый разум Феанаро. Он читал его мысли, как раскрытую книгу: видел и этот липкий шантаж Гноителя, и образы Майтимо с Фингоном, ставшие для отца удавкой. В глазах Моргота отразился сложнейший, ядовитый микс чувств. Первобытный, леденящий ужас перед существом, которое вытащило его из Пустоты, боролся в нем с ослепляющей яростью от грядущего унижения. Но сквозь этот страх внезапно проступило острейшее, почти экстазное удовольствие. Он видел, в какой немыслимый, гнилой узел Гноитель завязал дух этого гордеца. Тот самый эльф, который когда-то с безумной отвагой хлопнул дверью перед его носом, теперь стоял перед ним, раздавленный необходимостью совершить немыслимое ради спасения сыновей. Для Моргота осознание того, что Феанаро сейчас будет предавать собственную ненависть и чистоту, было слаще любого украденного сокровища. Феанаро почувствовал себя грязным еще до того, как сделал первый шаг. Его ясное сознание фиксировало каждую деталь: дрожь в руках Моргота и тусклый блеск его валинорских одежд. Он понимал, что сейчас совершит то, что окончательно сотрет грань между ним и Врагом. Он будет «любить» это существо, захлебываясь рвотой, под торжествующий хохот твари, превращающей их в общую кучу тлена на изнанке вечности. * * * Белое пространство судорожно сжалось, перекраиваясь в колоссальный зал, облик которого Мвр'бльх'ссшаа заимствовал из самых изощренных миров своего воображения. Стены теперь превратились в бесконечную мозаику из сотен мерцающих экранов, перемешаных в хаотичном беспорядке, различаясь лишь подсветкой рамок. Синие экраны транслировали зацикленные ролики жертв Феанаро: испуганные глаза Тэлери, кровь на белых камнях, обледеневшие ресницы нолдор в Хелкараксэ. Красных экранов было значительно больше, они пульсировали в такт какому-то невидимому сердцу, показывая агонию тех, кого истязал Моргот в пыточных Ангбанда. Перемешав их, Гноитель без слов подчеркивал отсутствие разницы между жертвами двух гордецов. Пол под ногами Феанаро заворсился густым, мохнатым ковром цвета свернувшейся крови, который, казалось, жадно впитывал тепло его шагов. В самом центре этого зала из пола, словно опухоль, проросло огромное ложе, покрытое тяжелой, маслянисто-темной тканью. Гноитель, чье присутствие теперь ощущалось повсюду, заговорил облизывающимся, влажным голосом: — Посмотри на стены, Феанаро. Это чтоб ты помнил, кто твой «нижний». И чтоб не забывал, кто ты сам! Вы... вы идеальная пара. Эмоции Феанаро достигли той точки, где гнев превращается в ледяное, безмолвное оцепенение. Он смотрел на экраны, и его ясное сознание фиксировало ужасающую мешанину лиц: синее и красное сливались в его глазах в единую стену обвинения. Видеть свои преступления в одном ряду с бесконечными зверствами Моргота было для него мукой, выворачивающей дух наизнанку. Гноитель лишил его последнего щита — убежденности в том, что его цели были выше, а его грехи — лишь «необходимая жертва». Здесь, среди этого мерцающего паноптикума, он был всего лишь автором чужого страдания. Его мутило от осознания того, что монстр назначил его «ведущим» в этой паре, со смаком издеваясь над иерархией их вины. Вид темного ложа посреди этого мерцающего ада лишал его воздуха. Феанаро чувствовал, как ворс ковра под ногами кажется ему живым и нечистым, а взгляды тысяч замученных глаз с экранов прожигают его спину. Он понимал, что сейчас, под взорами своих и чужих жертв, он должен будет коснуться тщедушного тела Моргота, становясь живым воплощением той «идеальной пары», которую так заботливо выпестовал Гноитель ради своего извращенного Зрелища. Моргот проявился вместе с ложем, возникнув аккурат посередине него, словно само это место было создано лишь для того, чтобы стать его новой, позорной клеткой. Одежда на нем начала медленно таять, стекая по телу густыми, маслянистыми каплями, будто она была восковой и плавилась от невидимого жара. С каждым мгновением он становился всё более беззащитным, обнажая тщедушную плоть, лишенную божественного сияния. На его запястьях и щиколотках проявились издевательски тонкие, будто игрушечные, оковы. От них в пол по краям ложа уходили звенья цепей, которые натягивались с тихим, зловещим звоном при каждом его движении. Выражение глума на лице Мелькора заметно подтаяло, сменяясь маской затравленного бешенства. Он почувствовал, как цепи фиксируют его конечности, лишая возможности даже прикрыться, и это окончательное унижение перед взором его злейшего врага заставило его дух содрогнуться. Он всё еще пытался сохранить остатки величия в своем взгляде, но в этой новой форме, растянутый на темной ткани ложа под мерцанием сотен экранов, он выглядел лишь как изысканная добыча. Феанаро смотрел на него, и его тошнота переросла в нечто запредельное. Видеть врага всего мира в таком виде было не триумфом, а сокрушительным ударом по остаткам его собственной чести. Гноитель превратил их великую войну в дешевый фарс, в грязную постановку, где один должен был стать насильником, а другой — распятой жертвой. Взгляд Феанаро метался между обнаженным, скованным Морготом и экранами на стенах, где его собственные грехи в синих рамках перемешивались с кровавой жатвой Моргота. — Ну же, мастер, — прошептал Гноитель, и этот звук, казалось, исходил от самой ткани ложа. — Твой «нижний» заждался. Не заставляй мальчиков в Ангбанде скучать по прачечной. Феанаро сделал шаг вперед, чувствуя, как мохнатый ковер под ногами податливо прогибается, словно живая плоть. Его руки, создававшие Сильмариллы, мелко дрожали. Он понимал, что сейчас, коснувшись этого тела, он окончательно переступит черту, за которой нет возврата. Он видел, как Моргот, несмотря на ужас, следит за ним, и в глубине этих темных глаз всё еще тлела искра ядовитого интереса: Враг ждал момента, когда гордый дух нолдо окончательно захлебнется в этой слизи, исполняя волю Мвр'бльх'ссшаа. Феанаро сделал первый шаг, и это движение было тяжелее, чем само сожжение кораблей в Лосгаре. Его рука, пальцы которой когда-то с ювелирной точностью гранили свет, коснулась плеча Моргота. Плоть врага была холодной и неестественно гладкой, лишенной того жара, который Феанаро привык ненавидеть в битвах. В момент этого первого контакта пространство зала отозвалось синхронным всплеском на экранах: синие и красные огни вспыхнули ярче, словно приветствуя новое, самое изощренное преступление. Акт начался, и с первым же движением Феанаро по залу разнесся хриплый, захлебывающийся стон. Морготу было дико, невыносимо больно. Феанаро, чье тело было возвращено Гноителем во всем его первозданном жаре, не жалел врага — ему и в голову не могло прийти заботиться о том, чтобы уменьшить страдания того, кто когда-то в Форменосе пролил кровь его отца. Для эльфа это не было близостью, это была механическая экзекуция, совершаемая с ледяным ожесточением. Моргот корчился в своих игрушечных оковах, и каждый толчок отзывался в его тщедушном теле вспышками огня. Но мука плоти была лишь тенью того унижения, что выжигало его изнутри. Он, Вала, начало всякого зла и владыка Ангбанда, теперь был низведен до положения человечьей самки под орками. Его распластанное, беззащитное тело, зафиксированное цепями, было попранием самой его божественной сути. Это «нижнее» положение, вынужденная покорность перед эльфом, которого он привык считать лишь насекомым, жалящим его за пятку, превращало его ярость в ядовитую желчь. Однако в этом безумном миксе чувств билась еще одна, самая абсурдная и острая нота. Морготу было обидно. Смешно сказать, но где-то в глубине его истерзанного духа росло негодование от того, что Феанаро — этот совершенный мастер, этот пламенный дух — не находит в нем, Мелькоре, ни капли наслаждения. Враг видел над собой искаженное лицо нолдо, видел его плотно сжатые губы и глаза, полные лютой, иссушающей брезгливости. Моргот чувствовал, что эльфа буквально тошнит от прикосновений к нему, что Феанаро воспринимает его тело как кучу скверны, в которую он вынужден погружать руки. И эта тотальная, абсолютная брезгливость ранила гордость Моргота сильнее, чем физическая боль. Ему хотелось, чтобы Феанаро захлебнулся этой страстью, чтобы он признал в нем господина или хотя бы желанную жертву, но он видел лишь палача, который выполняет грязную работу, задыхаясь от рвотных позывов. Мвр'бльх'ссшаа Гноитель душ зашелся в восторженном всхлюпе, видя, как на экранах перемешиваются синие и красные огни. Он торжествовал: двое величайших врагов сплелись в узле, где боль была неотличима от позора, а омерзение — от высшей формы пытки. Под мерцанием тысяч глаз своих жертв, Феанаро продолжал свой акт, превращая вековую ненависть в липкое, гнилостное месиво на темной ткани ложа. Моргот, превозмогая вспышки режущей боли, попытался изменить правила этой омерзительной игры. Его злило и уязвляло то, с каким ледяным пренебрежением Феанаро касался его тела, словно он был не величайшим из Валар, а куском гнилого мяса. В нем взыграла чудовищная, извращенная гордыня: он хотел, чтобы этот эльф, этот мастер, способный ценить совершенство форм, увидел и признал его великолепие даже в этом тщедушном обличье. Он надеялся, что если сможет зажечь в Феанаро хотя бы искру подлинного желания, тот станет не так неоправданно жесток в своих движениях. — Посмотри на меня, нолдо, — прохрипел Моргот, выгибаясь в своих тонких оковах, стараясь придать своему униженному телу ту самую валинорскую грацию, которой он когда-то искушал народы эльдар. — Ты гранил камни, ты искал идеальный свет… Неужели ты настолько ослеп от своей брезгливости, что не видишь, чью плоть ты сейчас попираешь? Ощути это пламя, Феанаро. Я — начало всего, я тот, кто дал тебе цель в этой жизни. Неужели я не стою большего, чем этот твой механический танец мертвеца? Он задыхался, метаясь между агонией и желанием соблазнить своего палача, надеясь, что через похоть он сможет вернуть себе хоть каплю власти над ситуацией. Мелькор впивался взглядом в лицо Феанаро, ловя каждое движение его зрачков, пытаясь нащупать ту нить, которая заставит эльфа забыть о «рычаге» Гноителя и погрузиться в него по-настоящему. Ему было невыносимо осознавать, что его вечный враг делает это лишь по принуждению, не находя в нем, источнике всякого величия, ничего, кроме рвотного позыва. Феанаро же ощутил, как к его горлу подкатывает новая волна тошноты. Попытки Моргота «завести» его, эти заигрывания поверженного бога, показались ему верхом духовного разложения. Он видел, как Враг пытается торговать собой, как он извивается под ним, стремясь превратить пытку в акт признания, и это вызывало в нем лишь желание раздавить это существо еще сильнее. Каждое слово Моргота, каждый его томный вздох среди боли были для Феанаро подтверждением того, что Гноитель был прав — они действительно стоили друг друга в этом зале. — Замолчи, — выдохнул Феанаро, и в его голосе было столько сконцентрированной ненависти, что экраны на стенах на мгновение подернулись рябью. — Ты для меня — лишь прах и тлен. Я касаюсь тебя только потому, что за твоей спиной я вижу тени своих детей. Не ищи в моей брезгливости страсти, Моринготто. Ты — ничто. Ты просто плата, которую я вношу в казну этого монстра. Он стал еще жестче, намеренно игнорируя любые попытки Моргота сгладить углы их соприкосновения, превращая акт в глухую, яростную битву, где единственным победителем был Гноитель, захлебывающийся смехом в тени своих мерцающих экранов. Голос Мвр'бльх'ссшаа, липкий и сладкий, как гниющий фрукт, зазвучал прямо в центре сознания Феанаро, не оставляя места для сомнений: — Ты жесток, эльф... Посмотри, твой поверженный враг уже принял правила игры. Посмотри, как он старается тебе... понравиться. Насладись же им сам и подари хоть немного ласки. Я желаю Этого. Я Приказываю. Феанаро замер, и его живое тело покрылось ледяным потом. Он почувствовал, как Гноитель с явной, издевательской четкостью транслирует ему свое главное условие: монстр не примет имитаций. Хаос не желал видеть актерскую игру или холодное исполнение долга — он жаждал, чтобы эльф нашел в себе силы действительно, до самых глубин своего естества, испытать... наслаждение. Бог гнили требовал, чтобы Феанаро по-настоящему захотел эту тщедушную плоть, чтобы его пламя смешалось с этой скверной в искреннем порыве. В разуме нолдо мгновенно вспыхнула картина-удавка: Майтимо в прачечной, окруженный орками. И Феанаро с ужасающей ясностью осознал: если он сейчас не заставит себя найти вкус в этом осквернении, если не превратит свою брезгливость в страсть, его сын будет не просто мучим — он будет обречен «наслаждаться» в руках толпы тварей, пока не потеряет рассудок. Ему нужно было захотеть. По-настоящему. Феанаро медленно закрыл глаза, и его пальцы, прежде лишь имитировавшие ласку, судорожно впились в плечи Моргота. Он начал вызывать в себе темный, ядовитый жар, выуживая из глубин своего огненного духа ту первобытную жажду обладания и власти, которая когда-то заставила его гранить камни. Он намеренно стирал грань между ненавистью и похотью, превращая свое отвращение в топливо для безумного, лихорадочного возбуждения. Он заставлял себя видеть в скованном враге не убийцу отца, а объект, предназначенный для его, Феанаро, полного и окончательного утоления. Моргот почувствовал эту перемену — не механическую, а глубинную, исходящую от самого пламени души нолдо. Он увидел, как в глазах Феанаро холодная мука сменилась зловещим, голодным блеском. Ужас и триумф в духе Моргота сплелись в неразличимый узел: он видел, как величайший из эльдар действительно начинает находить вкус в его унижении, как его прикосновения становятся горячими и жадными. Эмоции Феанаро стали подобны раскаленной смоле. Его мутило от того, что он действительно начал чувствовать этот отвратительный, гнойный кайф от обладания своим божественным врагом. Он ненавидел себя за каждый вздох, ставший глубже, за каждое движение, ставшее искренним, но он продолжал, вгрызаясь в эту «любовь», как в смертельный яд. На экранах вокруг них синие и красные рамки мерцали зловещим заревом, пульсируя в такт их ставшему общим безумию, пока Гноитель упивался тем, как гордый дух Феанаро добровольно пожирает сам себя. Голос Гноителя прозвучал почти разочарованно, с оттенком насмешливого поучения, словно он наблюдал за талантливым, но слишком усердным учеником. Звук его речи обволакивал ложе, проникая в самые поры кожи, заставляя ворс ковра колыхаться в такт словам. — О... ты распробовал вкус... — прошелестел бог гнили, и в этом шепоте послышалось липкое удовлетворение. — Твой гнев стал... аппетитным.., Феанаро. Но посмотри же, что ты делаешь... Ты даришь своему врагу только боль. Ну ладно, и кроху злорадства, которую он смакует, между вспышками агонии. Но ты его совсем растерзал. А речь шла о ласке. Феанаро замер, тяжело дыша, его пальцы все еще были мертвой хваткой вцепились в плечи Мелькора. Он почувствовал, как Гноитель безмолвно транслирует ему новую, еще более невыполнимую задачу. Боль и злоба были понятны его духу, они были естественным продолжением его ненависти. Но ласка? Истинная, мягкая нежность к существу, которое разрушило его мир? Шантаж Гноителя натянулся новой струной. «Ласка», — требовал Мвр'бльх'ссшаа. И Феанаро понимал: если он не выдавит из своего обожженного сердца это подобие тепла, если не прикоснетесь к Морготу так, словно тот — самая хрупкая ценность, то плата не будет принята. И тогда Майтимо в своей черной броне станет лишь оболочкой для еще более грязного «Зрелища». Эльф заставил себя разжать пальцы. Его движения стали мучительно медленными, почти тягучими. Он начал гладить кожу Моргота — ту самую, что ощущалась как холодный воск, — с такой осторожностью и вниманием, словно это был тончайший кристалл. Его эмоции превратились в ядовитый туман: он заставлял свой разум вызывать образы тех, кого он когда-то любил, и проецировать это тепло на распластанного под ним врага. Это было высшее осквернение памяти — использовать нежность как валюту для выкупа сына у монстра. Моргот вздрогнул. Эта внезапная, вынужденная мягкость Феанаро ударила по его гордости сильнее, чем любая жестокость. Видеть, как величайший мастер Арды, чей дух был подобен мечу, теперь склоняется к нему с имитацией заботы, было для него невыносимым. Он чувствовал, как руки Феанаро обводят его контуры с пугающим вниманием, и в этом не было ласки — в этом была окончательная победа Гноителя над их обоими. Вала задыхался от унижения: эльф не просто попирал его, он «миловал» его по приказу Твари, превращая вековую вражду в приторную, зловонную нежность. Феанаро ощущал, как его душа покрывается слизью. Каждый нежный жест, каждое осторожное касание губ к коже врага выжигали в его сути дыры, которые не затянутся никогда. Мелькор вздрогнул, когда яростная хватка Феанаро сменилась этой невыносимой, принудительной мягкостью. Его тело, измученное грубостью акта и скованное игрушечными цепями, поначалу судорожно напряглось, ожидая нового удара или рывка, но вместо этого почувствовало тепло осторожных ладоней. Это было запредельное извращение: Вала чувствовал, как эльф, ненавидящий его каждой фиброй души, заставляет свои пальцы порхать по его коже, имитируя трепет и заботу. Отклик его тщедушной плоти был чудовищным в своей непроизвольности. Мелькор с ужасом и яростью ощутил, как его собственное тело, лишенное божественной воли и сведенное до примитивных инстинктов, предательски отозвалось на эту ласку. Его дыхание, только что прерывистое от боли, стало глубоким и неровным; он невольно выгнулся навстречу рукам Феанаро, ловя это суррогатное тепло, как умирающий от жажды ловит капли яда. Его плоть, изголодавшаяся по любому прикосновению, которое не было бы чистым насилием, отозвалась постыдным, мучительным возбуждением, которое он не мог ни скрыть, ни подавить. Эмоции Мелькора превратились в кипящий котел. Он захлебывался от унижения: осознание того, что его тело реагирует на «нежность» врага, было для него хуже, чем падение в Пустоту. Он видел над собой лицо Феанаро — маску мертвенного спокойствия, за которой скрывалось бесконечное омерзение, — и понимал, что эта его физическая реакция является высшим подарком для Гноителя. Вала чувствовал себя окончательно растоптанным: он не просто был «нижним», он стал существом, которое жадно принимает милостыню из рук того, кто его презирает. — Не смей... — прохрипел Моргот, но голос подвел его, сорвавшись на стон, в котором жажда ласки мешалась с лютой ненавистью. — Не смей касаться меня так, будто я... тебе дорог. — Он впился ногтями в темную ткань ложа, звеня цепями, в то время как его тело продолжало содрогаться в ритме этой вынужденной близости. Момент разрядки наступил не как вспышка света, а как тяжелый, удушливый обвал в черную пропасть. Для Феанаро это было физическое сокрушение, когда накопленный ядовитый жар, выуженный из самых темных глубин его пламени, выплеснулся наружу, оставляя после себя лишь пепельную пустоту и ослепляющее чувство осквернения. Он содрогнулся всем телом, впиваясь пальцами в плечи Моргота, и этот финальный импульс был пропитан не страстью, а исступленным желанием прекратить, завершить, исчезнуть. Его сознание, остававшееся беспощадно ясным, зафиксировало каждую секунду этого падения: он чувствовал, как его суть смешивается с плотью врага, как его «ласка» превращается в конвульсию, и как Гноитель в этот миг заходится в беззвучном, экстазном восторге. Моргот принял этот финал с хриплым, надтреснутым криком, в котором боль окончательно слилась с позорным торжеством плоти. Его тело, распластанное на темном ложе, выгнулось в последнем усилии, звеня игрушечными цепями, и в момент разрядки его дух ощутил не избавление, а окончательное клеймо. Он захлебнулся этим вынужденным наслаждением, которое Феанаро влил в него вместе со своей ненавистью, и это было для него высшим унижением — осознать, что в самом конце он не просто подчинился, а откликнулся всей своей исковерканной природой. Феанаро бессильно рухнул на грудь Моргота, чувствуя кожей его лихорадочное дыхание и удары сердца. Его мутило так, что казалось, будто сама кровь превратилась в желчь. Он лежал неподвижно, не в силах даже отстраниться, раздавленный осознанием того, что плата внесена полностью. Он выполнил приказ Гноителя: он не просто совершил акт, он пропустил его через свое сердце, сделав его искренним в своей чудовищности. Над ними, в густой темноте зала, снова прозвучал голос монстра — на этот раз тихий, сытый и бесконечно довольный: — Великолепно... Вы превзошли мои ожидания. Отдыхайте. До следующего... Зрелища.