Глава 3

      Конец января в Токио выдался слякотным и неприветливым. Тонкая корка льда, еще ночью сковывавшая лужи на асфальте перед Главным управлением полиции, теперь превратилась в чавкающее месиво под ногами спешащих на службу офицеров. Серое, набухшее влагой небо нависало над районом Тиеда бетонным потолком, не пропуская ни единого солнечного луча. Ветер с залива пробирался под полы расстегнутого пальто, но Нанами не спешил заходить внутрь. Он стоял у массивной колонны у входа, прикрывая от ветра тлеющий огонек сигареты ладонью. Глаза покраснели от недосыпа, под ними залегли синие тени. Прошлая ночь стала очередным проигранным сражением в войне, которую он вел сам с собой. Ему не удалось уснуть больше чем на пару часов, и этот краткий провал в забытье оказался хуже самого выматывающего бодрствования. Чувство сапера — так это называл мозгоправ из военного госпиталя. Постоянное, гнетущее ожидание взрыва, когда каждый громкий звук или резкое движение заставляют мышцы каменеть. Но сегодня ночью ПТСР выбрало другой маршрут, сплетя воедино призраки прошлого и настоящего.       Он закрывал глаза и видел не архив на четвертом этаже, а выжженную солнцем землю в зоне конфликта. Он помнил запах раскаленного металла и крови — запах, который навсегда въелся в поры его кожи. Во сне он шел по узкой, заваленной обломками улице. Он искал свой отряд. Тех самых парней, с которыми делил последний сухпаек и сигареты. Но вместо вооруженных мужчин среди руин он находил подростков. Итадори Юджи сидел на корточках возле искореженного остова джипа, его лицо было перепачкано копотью, а в глазах застыл немой вопрос. Рядом с ним стояли другие пропавшие дети из списка: девочка с крашеными волосами, худой парень с татуировкой на шее. Они не кричали и не плакали. Они просто смотрели на него пустыми глазами, ожидая, когда он отдаст приказ. «Я не успел», — эта мысль билась в его висках, когда он проснулся в холодном поту.       Нанами не успел спасти своих людей тогда, и он катастрофически не успевал спасти детей сейчас.       Он стряхнул пепел в урну, чувствуя, как мелко дрожат пальцы от переизбытка никотина и недостатка сна. Прикрыл глаза, позволяя морозному воздуху остудить разгоряченное лицо. Две недели. Прошло две долгие недели с того момента, как Яга передал им папку с грифом секретности. За это время их крошечный отдел превратился в круглосуточный штаб. Годжо сутками не вылезал из-за компьютера, выстраивая схемы перемещений. Хигурума перерыл горы финансовых отчетов логистических компаний, выискивая ниточки к теневым счетам. Сам Нанами провел десятки часов на промерзших пирсах, собирая по крупицам следы в портовых ангарах. Они спали урывками, питались фастфудом и пили столько кофе, что сердце стучало в груди рваным ритмом.       Гипотеза о перевалочной базе в порту подтвердилась. Нанами нашел следы борьбы, запекшуюся кровь под одним из дренажных люков и свежие царапины на трубах. Детей действительно перевозили по подземным коммуникациям, но это был лишь механизм преступления. Главный вопрос, терзавший их все эти четырнадцать дней, оставался без ответа: как именно похититель выбирал свои цели? Итадори исчез у заброшенных складов, куда пришел по чьей-то просьбе. Девочка из Сибуи пропала по пути из интернет-кафе, где проводила вечера напролет. Все эти места были слепыми зонами, идеальными для тихого захвата. Но чтобы заманить туда жертву, нужно было точно знать ее привычки, маршруты и слабости. «Кто-то их изучает, — подумал он. — Кто-то находится рядом, наблюдает, оценивает степень уязвимости. Кто-то, кто вызывает доверие». Социальный работник? Офицер инспекции по делам несовершеннолетних? Список подозреваемых мгновенно расширился до пугающих масштабов, охватывая всю систему опеки и надзора Токио. Если их теория верна, то преступник прячется на самом виду, прикрываясь маской добродетели или профессионального долга. Он выслушивает их жалобы на родителей, предлагает помощь, а затем хладнокровно вносит их имена в расстрельный список. И полиция, сама того не ведая, годами сливала ему информацию, закрывая дела как обычные побеги из дома. Две недели работы привели их к пониманию того, насколько глубоко пустила корни эта опухоль. Итадори Юджи мог быть уже мертв. Эта вероятность висела над ними дамокловым мечом, заставляя работать на износ, игнорируя усталость и здравый смысл.       Сквозь щели оконных рам в кабинет просачивался выстуженный свет январского утра. На диване в углу, свернувшись в тесный клубок, спал Годжо — он так и не заметил, как усталость одолела его где-то между третьей и четвертой схемой перемещений. Он ненавидел уходить с работы, и дело было вовсе не в маниакальной преданности расследованию. Он просто не выносил той пустоты, которая встречала его за хлипкой входной дверью студии. Там не было ни консьержа, ни прислуги, ни привычного гула особняка клана Годжо, где он вырос в окружении роскоши. «Ты вернешься, когда проголодаешься», — сказал тогда отец, и Годжо предпочел бы сгнить заживо, чем признать его правоту. Но самостоятельная жизнь оказалась не кинематографичным приключением, а чередой мелких, унизительных бытовых поражений. Он не умел готовить ничего сложнее лапши, его холодильник был девственно пуст, а стиральная машина казалась враждебным инопланетным механизмом. По вечерам, сидя на матрасе, брошенном прямо на пол, Годжо физически ощущал, как стены комнаты сжимаются вокруг него, отнимая воздух. В отделе нераскрытых дел он парадоксальным образом чувствовал себя куда более живым и нужным, чем в собственной постели. Здесь были Нанами и Хигурума — строгие и невыносимо правильные, но они создавали вокруг Годжо ту самую гравитацию, не дающую ему разлететься на куски от одиночества.       Дверь скрипнула, нарушая сонную тишину, и внутрь шагнул Нанами. Он остановился у порога, отмечая хаос на столе и свернувшуюся фигуру на диване. Снял пальто и прошел к рабочему месту, стараясь ступать как можно тише. Но тишина все равно казалась ему хрупкой и враждебной, наполненной призраками тех детей, которых он видел в своих кошмарах всего час назад.       — Сатору, — он остановился в метре от дивана. — Время. Нам нужно подготовить отчет для начальника управления к девяти.       Годжо никак не отреагировал на звук своего имени, лишь глубже зарылся носом в воротник своего пальто, инстинктивно ища источник тепла. Его длинные пальцы, торчащие из-под ткани, слабо сжались в кулак, будто он пытался удержать остатки сна.       — Поднимайся, — повторил Нанами громче, делая еще один шаг вперед.       Годжо издал протестующий стон, больше похожий на скулеж замерзшего щенка. В этом нелепом жесте было столько уязвимости, что Нанами замер, почувствовав, как внутри него что-то надломилось. Жесткая броня ветерана, привыкшего видеть в людях лишь функции и звания, дала крошечную трещину, пропуская внутрь щемящую жалость. Он смотрел на бледную шею Годжо, на вздымающуюся под тонким свитером грудь — и видел перед собой не полицейского, а просто мальчишку. Мальчишку, который отказался от комфорта, чтобы копаться в чужой грязи, который спал на старых пружинах, лишь бы доказать свою значимость. Нанами вспомнил своих сослуживцев, тех юных ребят, которых он отправлял в патрули в зоне конфликта, ребят, которые тоже пытались казаться старше и жестче, чем были на самом деле. Нанами опустился на одно колено на пол. Вблизи Годжо казался еще моложе, тени от ресниц мягко ложились на кожу, а дыхание было прерывистым, словно ему тоже снилось что-то тяжелое. Он снял кожаную перчатку, открывая загрубевшую, покрытую мелкими шрамами ладонь, и несколько секунд просто смотрел на нее, не веря в то, что собирается сделать. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять пистолета и работать с пинцетом над кровавыми уликами, зарылись в непослушные светлые волосы. Прикосновение было бережным, словно он боялся разрушить какую-то хрупкую иллюзию.       — Просыпайся, ребенок, — тихо произнес Нанами. — Ночь закончилась. Нам нужно работать.       Большой палец Нанами скользнул по виску Годжо, успокаивающе поглаживая кожу у кромки роста волос, стирая напряжение, скопившееся там за часы сна. Годжо шумно выдохнул, реагируя на тяжесть чужой ладони на своей голове. Он подался навстречу прикосновению, поворачивая голову так, чтобы щека коснулась теплого запястья Нанами. В этом доверительном, почти животном движении было столько искренности, что у Нанами в груди разлилось странное, давно забытое тепло.       — Еще пять минут, — пробормотал Годжо хриплым со сна голосом. — Там холодно. Ужасно холодно.       — Я знаю, — Нанами переместил ладонь ниже, касаясь скулы мальчика подушечками пальцев. — Но батареи не станут горячее, если ты продолжишь лежать здесь. А у нас есть список из одиннадцати имен, которые не могут ждать, пока ты выспишься.       Упоминание дела сработало лучше любого будильника.       Глаза Годжо резко распахнулись, и на долю секунды в них мелькнула ничем не прикрытая растерянность человека, которого вырвали из глубокого небытия. Взгляд его был мутным, он метался по комнате, пока не наткнулся на лицо Нанами, находящееся в нескольких сантиметрах от него. Тишина в кабинете стала густой. Годжо не двигался, его дыхание замерло, будто он боялся спугнуть этот невозможный момент: Нанами — человек из правил, протоколов и скрытой душевной боли — гладил его по щеке с такой заботой, которую Годжо никогда не получал даже от собственного отца. К горлу подкатил ком, смешанный из благодарности и внезапного, острого желания, чтобы эта рука никогда не исчезала. Нанами позволил напоследок своим пальцам задержаться на линии подбородка Годжо, очерчивая контур челюсти. Мальчик в ответ потерся щекой о грубую ткань его рукава, инстинктивно ища больше контакта, больше того надежного тепла, которое исходило от детектива. Это было движение невинное, продиктованное лишь потребностью замерзшего человека согреться, но для Нанами оно стало сродни электрическому разряду.       «Ты хочешь его не меньше, чем я», — слова, сказанные на обледенелой лестнице, всплыли в памяти.       Прошло двенадцать дней с того разговора, двенадцать дней изматывающего самоконтроля. Он возвел вокруг себя глухую стену из должностных инструкций, погрузившись в работу с фанатичностью обреченного. Он заставлял себя смотреть только на бумаги и избегать любых ситуаций, где они с Годжо могли бы остаться наедине. Выстроил дистанцию, общаясь со стажером исключительно короткими фразами, отсекая любые попытки того спровоцировать конфликт или привлечь внимание. Но чем сильнее Нанами старался игнорировать правду, тем громче она пульсировала в его венах. Каждое случайное соприкосновение их плеч у кофемашины, каждый раз, когда Годжо наклонялся над его столом, оставляя в воздухе шлейф парфюма, превращались для него в изощренную пытку. Он ловил себя на том, что взгляд непроизвольно задерживается на пальцах стажера, перебирающих фотографии с мест преступлений, или на том, как ткань узких джинсов натягивается на его бедрах, когда Годжо закидывает ноги на стол. Слова Хигурумы сработали как медленный яд, разрушив ту защитную слепоту, в которой Нанами так комфортно существовал.       Годжо открыл глаза, и в их яркой синеве Нанами увидел ту самую уязвимость, о которой говорил Хигурума. Годжо не пытался отстраниться или отшутиться. Он смотрел на старшего коллегу снизу вверх, замерев в ожидании, будто готовый принять любое действие с его стороны. Мышцы Нанами напряглись до предела, превратившись в стальные канаты. Ему стоило лишь немного сдвинуть ладонь, обхватить хрупкую шею крепче и надавить, заставляя Годжо откинуть голову назад. Желание прижать мальчика к спинке дивана и почувствовать его сопротивление, которое неминуемо сменится покорностью, было настолько сильным, что у Нанами пересохло во рту. «Я перехожу черту», — подумал он, чувствуя, как дыхание сбивается. Но прежде чем он успел принять решение — отдернуть руку или поддаться искушению, — пространство кабинета разорвал металлический звук.       Дверная ручка повернулась.       Хигурума переступил порог, держа в одной руке кожаный портфель, а в другой — два бумажных стакана с кофе. Он уже открыл рот, чтобы произнести приветствие, но слова замерли на губах, когда он оценил мизансцену в кабинете. Он увидел Нанами на одном колене перед диваном: напряженную спину, руку на лице стажера. Он увидел Годжо — растрепанного, смотрящего на эксперта с преданностью. Хигурума удержался от того, чтобы улыбнуться от удовлетворения. Его теория подтвердилась: броня Нанами оказалась не такой уж непробиваемой, стоило лишь правильно надавить на болевые точки. Хигурума не испытывал ревности, видя чужую руку на лице Годжо. Напротив — эта картина вызывала в нем извращенный азарт. Они действительно не были конкурентами. Они были двумя хищниками, которые наконец договорились о разделе территории, и жертва сама подставляла им горло.       — Доброе утро, — произнес Хигурума, ставя стаканы с кофе на край столешницы. — Я вижу, процесс пробуждения нашего аналитика требует нестандартных методов. Надеюсь, я не прервал воспитательную беседу?       — Мы обсуждали график работы на сегодня, — сухо ответил Нанами, отходя от дивана и возвращаясь в свою безопасную зону за столом. — У нас мало времени, а объем данных из порта требует детальной сортировки.       Нанами опустил руку под столешницу и сжал пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, — фантомное тепло чужой кожи все еще жгло подушечки, и он не мог заставить себя забыть это ощущение. Сердце колотилось где-то в горле, глухо и тяжело, заглушая собственный голос. Он вдохнул глубже, заставляя мышцы расслабиться, но кулак так и остался сжатым.       Годжо, наконец осознав присутствие третьего человека, резко сел на диване.       — Я не сплю. Я просто визуализировал маршруты в уме, — пробормотал он, и голос предательски сорвался на высокой ноте. — Дайте мне десять минут на кофе, и я выдам вам полную схему подземных коммуникаций третьего сектора.       — Твоя схема коммуникаций — хороший фундамент, — произнес Хигурума. — Но нам нужно наложить на этот фундамент движение самих жертв. Я получил ответ от сотовых операторов. У нас есть дампы телефонов последних пяти пропавших.       Нанами поднял голову от бумаг, и профессиональный интерес мгновенно подавил остатки внутреннего шторма. Данные биллинга были тем самым недостающим звеном, которое могло связать разрозненные эпизоды в систему. Если удастся отследить точки, где обрывался сигнал каждого телефона, зона поиска сузится от целого района до конкретных улиц или зданий.       — Телефоны были выключены или уничтожены сразу после похищения, — заметил Нанами. — Полиция уже проверяла последние базовые станции. Это дало лишь примерный радиус в несколько километров. В условиях плотной застройки Токио — бесполезно.       — Полиция искала точку обрыва, — поправил его Хигурума. — А нам нужны паттерны их перемещений за недели до исчезновения. Похититель не мог действовать вслепую. Он наблюдал. Изучал. Возможно, назначал встречи в слепых зонах камер.       Годжо схватил кофе. Его мозг, получив новую порцию данных, мгновенно переключился в рабочий режим.       — Нужно вытянуть геолокацию из фоновых приложений. Соцсети, шагомеры, доставка еды. Они пингуют сервера, даже когда телефон просто лежит в кармане. Если свести это в одну матрицу — мы увидим маршруты с точностью до метра.

***

      Спустя три часа воздух в кабинете окончательно пропитался запахом кофе и перманентных маркеров. Огромная доска во всю стену напоминала паутину из красных, синих и черных линий, пересекающихся над десятками фотографий, прикрепленных магнитами. Нанами стоял напротив нее, скрестив руки на груди, и в сотый раз за утро сканировал взглядом запутанную карту чужих исчезновений. Он мысленно стирал с карты Токио целые кварталы, пытаясь отсечь информационный шум. Если их гипотеза о предварительном отборе была верна, то логистика перемещения в портовые ангары — лишь финальный аккорд. Настоящая работа похитителя начиналась задолго до того, как жертва садилась в фургон или теряла сознание от укола транквилизатора.       — Исполнитель — это просто транспорт, — Годжо сидел на полу в окружении трех ноутбуков, на коленях лежала распечатка биллингов, испещренная текстовыделителем. — Нам нужен вербовщик. Тот, кто наводит исполнителей на цель. Я отмотал их цифровую жизнь на две недели назад. Четырнадцать дней до точки невозврата. И вот тут хаос начинает обретать структуру.       В военной полиции Нанами учили, что у каждого снайпера есть своя лежка, у каждого минера — свой почерк. Преступники-серийники, даже самые высокоорганизованные, неизбежно становились заложниками собственных паттернов поведения.       «Охотничьи угодья», — мелькнула в голове мрачная ассоциация.       — Выводи на большой экран, — он указал на телевизор в углу, который они использовали для презентаций.       Годжо воткнул кабель в ноутбук. На тусклом экране появилась цифровая карта Токио, на которой пульсировали пять синих точек — места жительства жертв. Они были разбросаны по всему мегаполису, от спальных районов Адачи до дешевых квартир в Сумиде. Никакой географической связи. Но затем Годжо нажал несколько клавиш — и карта покрылась паутиной тонких зеленых линий, отображающих ежедневные перемещения подростков. Картина все еще казалась абсолютно нечитаемой.       — А теперь я накладываю фильтр совпадений, — голос Годжо зазвенел от нескрываемого торжества. — Я ищу локации, где минимум трое из списка появлялись в один и тот же период времени за две недели до похищения. Исключаем станции метро, крупные торговые центры и общественные парки. Ищем точки залипания. Места, где они проводили больше двух часов подряд.       Зеленые линии на экране мигнули и резко сократились.       — Четыре из пяти, — констатировал Годжо, обводя точки лазерной указкой. — Четыре жертвы регулярно посещали одно из этих трех мест в свои последние две недели на свободе. Первая точка — круглосуточный интернет-клуб в Акихабаре. Вторая — подпольный скейт-парк на заброшенной стройке в Кавасаки. И третья точка, абсолютный чемпион по посещаемости — клуб в Сибуе.       Хигурума посмотрел на координаты, выведенные в углу экрана, и его губы сжались.       — Сибуя. Район Догэндзака. Там находится половина злачных заведений города. О каком именно клубе идет речь?       — Он не зарегистрирован на картах как развлекательное заведение, — Годжо вывел на экран зернистую фотографию с уличной камеры наблюдения. На снимке виднелась подворотня, перегороженная дверью без вывески. Единственным ориентиром служил неоновый фонарь в виде разбитого сердца. — Местные называют его «Скандал». Это закрытая тусовка для малолеток, которые хотят казаться старше. Полиция туда не суется, потому что официально это складское помещение, арендованное под студию звукозаписи. Внутри — полный набор для подросткового счастья. Дешевый алкоголь, кислотная музыка и абсолютная темнота.       — Темнота и шум, — эхом отозвался Хигурума. — Идеальное место для вербовщика. Ты можешь сидеть в углу, потягивать коктейль и наблюдать. Смотреть, кто пришел один, кто поссорился с друзьями, кто напился до потери инстинкта самосохранения. В таком шуме никто не услышит, если ты предложишь подростку «добавку» за счет заведения в подсобке.       — Итадори тоже там был? — спросил Нанами.       — Дважды за последнюю неделю перед исчезновением, — подтвердил Годжо, и тон его голоса потерял легкомысленность. — Биллинги его телефона показывают, что он находился в радиусе «Скандала» с полуночи до четырех утра в пятницу и субботу. Учитывая, что парень состоял на учете за подпольные бои, он идеально вписывался в контингент этого места.       «Там собираются дети из неблагополучных семей, которые хотят чувствовать себя взрослыми», — процитировал про себя Нанами отчеты службы опеки. В военной полиции он видел похожую картину в лагерях для беженцев. Там всегда находились стервятники, которые кружили вокруг беспризорников, предлагая им еду, защиту или внимание. Вербовщики в террористические ячейки действовали по той же схеме — они находили самых уязвимых, озлобленных на мир и становились для них фальшивой семьей.       — Это не просто место для отдыха, — произнес он, поворачиваясь к коллегам. — Это сортировочная станция. Похититель или его доверенное лицо использует клуб как витрину. Он приходит туда, изучает «товар». Выбирает тех, кто достаточно одинок, чтобы их не начали искать на следующий же день. Тех, кто готов поверить взрослому, проявившему к ним «искренний» интерес.       — Если это так, то вербовщик должен быть не просто случайным посетителем. Он должен быть частью экосистемы заведения, — Хигурума подошел к столу и начал перебирать стопки документов. — Бармен, вышибала или «щедрый завсегдатай», которому позволяют угощать малолеток. Администрация не может не замечать, что их клиенты периодически исчезают без следа.       — Администрация в доле, — уверенно заявил Годжо, захлопывая крышку одного из ноутбуков. — Или, что более вероятно, администрация и есть похитители. Я пробил владельца здания по базам налоговой. И угадайте что? Помещение принадлежит дочерней компании «Токио Марин Солюшнс». Той самой фирме-однодневке, на которую записаны заброшенные ангары в порту.       Нанами закрыл глаза, позволяя этой информации улечься в голове. Это была не просто банда похитителей, а настоящая корпорация по торговле людьми. У них была витрина для отбора в Сибуе, логистическая сеть и перевалочная база в порту. «И мы годами не замечали этого», — с горечью подумал он. Полиция Токио была так занята написанием отчетов о побегах трудных подростков, что проглядела конвейер смерти у себя под носом. ПТСР снова напомнил о себе едва заметным тремором в пальцах правой руки. Нанами сунул руку в карман брюк, сжимая ткань до побеления костяшек. Ему нужно было действие. Ему нужно было физически разорвать эту паутину, вытащить вербовщика на свет и выбить из него координаты — куда увозят детей из порта.       — Мы не можем просто вломиться туда с ордером на обыск, — произнес Хигурума. Он нашел нужную выписку из реестра недвижимости и положил ее на стол перед Нанами. — Официально это частная собственность, студия звукозаписи. Если мы заявимся туда с отрядом спецназа, они сбросят наркотики в унитаз, покажут нам пустые залы и заявят о полицейском произволе. У нас нет прямых улик, связывающих клуб с похищениями. Биллинги телефонов не доказывают факт преступления внутри здания.       — Хигурума прав, — неохотно согласился Нанами. — Если мы спугнем их грубым рейдом, они просто законсервируют «Скандал» и перенесут охоту в другую точку. Токио большой. У них уйдет неделя на создание нового места встреч. А Итадори и остальные жертвы навсегда исчезнут в воде Токийского залива.       Годжо поднялся с пола. Его глаза сияли опасным светом, а на губах играла та самая улыбка, за которую в убойном отделе ему постоянно хотели разбить лицо. Он подошел к Нанами и Хигуруме, опираясь локтями о столешницу.       — Значит, мы не будем ломать дверь с ордером, — промурлыкал он. — Мы зайдем туда через парадный вход. Как гости. Нам нужно посмотреть на этот аквариум изнутри, понять, кто именно бросает корм рыбкам.       — Исключено, — отрезал Хигурума. — Клуб предназначен для маргинальной молодежи. Мы выглядим как правительственные агенты. Нанами и я вызовем там панику быстрее, чем сирена полицейской машины.       — А я? — Годжо приложил руку к груди в притворном возмущении. — Я молод, социально неадекватен и одет как наследник наркобарона. Я идеально впишусь в толпу мажоров, которые приходят туда за экзотикой. Я могу провести там ночь и собрать лица.       — Ты не пойдешь туда один, — ледяным тоном произнес Нанами, его взгляд потяжелел. — Это не студенческая вечеринка. Там работают люди, которые три года бесследно устраняют людей без единой ошибки. Если они заподозрят в тебе чужака, тебя просто накачают транквилизатором и вывезут через заднюю дверь в тот самый порт.       — Нанами-сан, вы меня недооцениваете, — капризно протянул Годжо. — Я не буду с ними драться, я просто буду смотреть. Я могу сыграть скучающего мажора с деньгами, который ищет, где бы купить дрянь покрепче. Это моя естественная среда обитания.       — Сатору не пойдет один, — наконец сказал Хигурума. — Это процессуально недопустимо и тактически безграмотно. Но идея с внедрением — это наш единственный шанс получить внутреннюю архитектуру клуба и лица персонала.       Нанами почувствовал, как мышцы вдоль его позвоночника натянулись до болезненного предела. Он выпрямился, убирая руки со столешницы, чтобы скрыть тремор в пальцах. Хигурума стоял у своего стола, идеально спокойный, застегнутый на все пуговицы, и смотрел на эксперта темным, немигающим взглядом, в котором читался откровенный вызов. Это был не просто тактический план проникновения в подпольный клуб. Это была ловушка, искусно расставленная прямо на глазах у жертвы.       — Мы не можем отправить его одного, это очевидно, — произнес Хигурума. — Но мы также не можем зайти туда как трое полицейских в штатском. Нам нужно прикрытие, которое объяснит присутствие двух мужчин в компании двадцатипятилетнего парня в месте, где продают дешевые наркотики малолеткам. Роль, которая не вызовет подозрений у местной охраны и вербовщиков.       — И какую же роль вы предлагаете? — с любопытством спросил Годжо, его глаза загорелись неподдельным интересом. — Я могу сыграть вашего непутевого младшего брата? Или племянника, которого вы пытаетесь вытащить из плохой компании?       — Родственные связи подразумевают заботу и желание защитить, — сказал Хигурума, переводя взгляд на стажера. — Люди, которые заботятся о своих близких, не водят их в притоны района Сибуя. Наша маскировка должна быть грязной. Она должна идеально вписываться в извращенную экосистему этого клуба. Мы зайдем туда как твои покровители, Сатору.       В кабинете воцарилась тишина. Нанами перестал дышать. Воздух внезапно показался ему слишком густым, чтобы протолкнуть его в легкие. «Ты предлагаешь нам разорвать его на части?» — вспомнил он свой собственный хриплый голос на пожарной лестнице. «Я предлагаю перестать лгать самим себе», — ответил тогда Хигурума. И вот теперь бывший прокурор хладнокровно воплощал этот больной, извращенный сценарий в реальность, прикрываясь оперативной необходимостью.       — Покровители? — переспросил Годжо. — Вы имеете в виду... папики? Спонсоры?       — Именно, — подтвердил Хигурума, ни на секунду не теряя своего пугающего спокойствия. — Два богатых, скучающих мужчины, которые содержат красивого, избалованного и абсолютно неуправляемого мальчишку. Мы привели свою дорогую игрушку в грязный подвал, потому что игрушке захотелось острых ощущений и дешевой экзотики.       — Это безумие, — процедил Нанами. Он сделал резкий шаг вперед, вставая между Хигурумой и Годжо, словно пытаясь физически заслонить стажера от этого разрушительного плана. — Это прямое нарушение всех мыслимых этических норм и протоколов. Если внутреннее расследование узнает о характере этой операции, нас не просто уволят. Нас отдадут под суд.       — Внутреннее расследование узнает только то, что мы напишем в официальном рапорте, — парировал Хигурума, даже не взглянув на эксперта. Его внимание было полностью сосредоточено на Годжо. — А в рапорте будет указано стандартное внедрение под прикрытием. Преступники в «Скандале» привыкли к эксплуатации. Они постоянно видят, как сильные используют слабых. Наша маскировка не вызовет у них никаких подозрений, потому что она говорит на их языке.       Нанами смотрел на профиль Хигурумы и чувствовал, как внутри него поднимается волна паники, смешанной с грязным желанием. Он понимал, что Хигурума прав. С точки зрения профайлинга и оперативной работы это был отличный план. Никто не станет задавать вопросы двум мрачным мужчинам в дорогих костюмах, если они будут вести себя как хозяева жизни, выгуливающие капризного любовника. Но Нанами также понимал истинный мотив Хигурумы. Бывший прокурор использовал одиннадцать пропавших детей как предлог, чтобы сломать внутренние барьеры Нанами и легализовать их общую, больную одержимость Годжо.       — Вы не можете серьезно это предлагать. Сатору — наш подчиненный. Разыгрывать подобный сценарий... это переходит все границы. Это непрофессионально. И это опасно для его психики.       — О, бросьте, Нанами-сан! — вмешался Годжо, его голос звенел от искреннего восторга. — Это же гениально. Никто в здравом уме не заподозрит в нас полицейских, если мы будем вести себя как извращенные богачи.       Нанами повернул голову к Годжо, чувствуя, как внутри него что-то обрывается. Мальчик не понимал. Его гениальный, аналитический мозг, способный просчитать логистику серийного убийцы, оказался абсолютно слеп к сексуальному и психологическому подтексту происходящего. Для Годжо это была просто увлекательная театральная постановка, возможность примерить новую маску и бросить вызов системе. Он не видел капкана, который Хигурума расставлял вокруг него.       — Ты не понимаешь, на что соглашаешься, — произнес Нанами, чувствуя, что пытается голыми руками остановить поезд. — Это не игра. Чтобы маскировка сработала, нам придется вести себя соответственно.       — И что? — Годжо пожал плечами, его губы растянулись в широкой, самоуверенной ухмылке. — Я актер высшего класса. Я могу сыграть капризную сучку, которой вы покупаете коктейли. Главное — это получить доступ к камерам и вычислить вербовщика. Если для этого мне нужно посидеть у вас на коленях в темном углу клуба, я не вижу в этом никакой проблемы.       Хигурума издал тихий, почти беззвучный смех, от которого волоски на затылке Нанами встали дыбом. «Боже, помоги нам всем», — мысленно произнес он, слушая, как Годжо за его спиной вовсю обсуждает план. Эта миссия обещала стать самым долгим днем в его жизни. Днем, когда ему придется снять маску правильного полицейского и выпустить на свободу монстра, которого Хигурума так заботливо выманивал из темноты. И самое страшное заключалось в том, что Нанами уже начал считать часы до этого момента.