Глава 6

      Спустя двадцать четыре часа после начала штурма в Токийском управлении полиции все вокруг пропахло медью от перегретых серверов и тем специфическим напряжением, которое всегда сопровождает крупные системные кризисы. Отдел нераскрытых преступлений казался единственным островком тишины в бушующем море оперативного хаоса. За запертой дверью с облупившейся табличкой время словно застыло, превратившись в вязкую паузу. На диване, укрытый двумя пледами, спал Годжо. Его дыхание было настолько тихим, что Нанами периодически бросал на него беспокойные взгляды, ища пульсацию на бледной шее. Годжо находился в состоянии глубокого, почти коматозного сна — защитной реакции психики, отгородившей его от того кошмара, который начался сразу после их возвращения. Хигурума сидел за столом, окруженный горами свежих рапортов, протоколов обыска и постановлений о задержании. Белая рубашка помялась, галстук исчез, а под глазами залегли тени, выдающие двое суток непрерывной работы. Его пальцы летали по клавиатуре ноутбука, оформляя юридическую базу для тех беспрецедентных действий, которые они совершили этой ночью. Система правосудия Токио трещала по швам, пытаясь переварить масштаб вскрывшейся преступной сети, и Хигурума виртуозно лавировал между законами, защищая их крошечный отдел от внутренних расследований. Нанами стоял у окна, скрестив руки, и смотрел на город сквозь морозные стекла. В его голове раз за разом прокручивались кадры ночного штурма.       Звонок Яге был сделан в два часа ночи, и реакция начальника превзошла все тактические ожидания. Узнав координаты перевалочной базы и аукциона, Яга поднял по тревоге два отряда специального назначения, проигнорировав обязательные процедуры согласования с министерством. Спецназ ударил по двум целям одновременно — словно стальной кулак, разбивающий стеклянную витрину. Первая группа выбила ворота портовых ангаров логистической компании, врываясь на территорию с шумовыми гранатами и винтовками. Нанами находился в машине координации на периметре, слушая радиоперехват по защищенной линии. Детей нашли в самом дальнем ангаре, спрятанном за рядами морских контейнеров. Их уже готовили к погрузке на частный катер — одурманенных транквилизаторами, завернутых в термоодеяла, словно скоропортящийся груз. В сводках сухо сообщалось об одиннадцати спасенных подростках, но для Нанами эта цифра имела лица — измученные и пустые, которые он видел в своих кошмарах. Среди спасенных был Итадори. Крестник начальника управления оказал сопротивление при погрузке, судя по свежим ссадинам на костяшках пальцев и разорванной куртке. Когда спецназ вскрыл контейнер, парень сидел в углу, заслоняя собой двух младших девочек, несмотря на действие наркотиков в крови. В рапорте командира штурмовой группы было сказано, что подростки находились в состоянии шока, их немедленно передали бригадам скорой помощи под усиленной охраной.       Вторая часть штурма, направленная на особняк в районе Сетагая, обернулась провалом. Когда бойцы SAT вынесли дубовые двери и ворвались в главный холл, элитный аукцион уже прекратил свое существование. «Они запустили протокол эвакуации, как только мы покинули здание», — мрачно констатировал тогда Хигурума, глядя на кадры с нашлемных камер спецназа. Особняк был пуст. Богатые клиенты, инвесторы и представители коллекционеров растворились в ночи, используя скрытые подземные гаражи и заранее подготовленные маршруты отхода. Спецназу удалось задержать лишь обслуживающий персонал — охранников, официантов и технических работников, которые спешно уничтожали документы в подвале. Они жгли жесткие диски, заливали серверы кислотой и пропускали бумажные архивы через промышленные шредеры. Махито, человек с лоскутным лицом, исчез без следа. Он словно испарился, не попав ни на одну камеру наружного наблюдения. Это подтверждало теорию о том, что сеть Кендзяку была выстроена профессионалами высочайшего уровня, готовыми в любую секунду отсечь поврежденные щупальца ради выживания организма.       Допросы задержанных начались прямо на месте, в подвалах особняка, и продолжались до самого рассвета. Большинство охранников были наемниками-однодневками, нанятыми через теневые агентства — они не знали ни имен заказчиков, ни планов сети. Однако бесчеловечный прессинг следователей дал свои плоды. Один из техников, отвечавших за логистику аукциона, сломался под угрозой обвинения в соучастии в похищении несовершеннолетних. Он не знал точного адреса, но подтвердил слова, услышанные Хигурумой в малой гостиной. «Канагава. Они увозят бракованный товар в частную клинику в префектуре Канагава», — прохрипел техник на записи допроса. Эта информация стала единственной ниточкой, ведущей к дальнейшему расследованию. Но прежде чем они успели развернуть поисковую операцию в Канагаве, вмешался фактор, который невозможно было контролировать.       Утром кто-то из диспетчеров скорой помощи слил информацию журналистам. Новостные ленты Токио взорвались экстренными выпусками. Заголовки кричали о раскрытии чудовищного синдиката по торговле детьми прямо в центре столицы. Пресса требовала имен, подробностей и публичных казней виновных чиновников. В этот момент Яга показал, почему он занимает кресло начальника управления полиции. Он бескомпромиссно перекрыл кислород всем журналистам, засекретив материалы дела под грифом национальной безопасности. Но главное — он вычистил любые упоминания отдела нераскрытых преступлений из официальных сводок. По бумагам операцию провел объединенный штаб отдела тяжких преступлений и службы собственной безопасности. Ни Нанами, ни Хигурума, ни тем более Годжо не фигурировали ни в одном протоколе. Яга защитил своих людей от медийного шторма, зная, что внедрение двух старших офицеров со стажером в качестве наживки вызовет скандал грандиозных масштабов.       Дверь кабинета распахнулась, прерывая размышления Нанами. Он мгновенно повернулся, перенося вес на левую ногу, готовый к отражению угрозы. Но на пороге стоял Яга. Начальник управления выглядел так, словно сам провел эти сутки в окопах. Его костюм был помят, галстук ослаблен, а морщины на лице стали еще резче. Он закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке.       — Отчеты подписаны, пресса накормлена сказками про бдительного патрульного, который заметил подозрительную активность в порту, — Яга прошел в центр комнаты, его глаза остановились на спящем стажере. — Врачи говорят, что у Юджи сломано два ребра и сильнейшее отравление седативными препаратами. Но он жив. Они все живы. И только за это я еще не уволил вас обоих.       — Мы действовали в рамках оперативной необходимости, — ответил Хигурума, не отрываясь от монитора. — Если бы мы потратили время на согласование внедрения через ваш кабинет, сеть успела бы сбросить товар. Мы приняли риск на себя, и этот риск полностью оправдался. Мы получили координаты портовых доков и подтвердили существование клиники в Канагаве.       — Вы рискнули жизнью неопытного стажера! Вы привели его в логово организованной преступности, выставили как приманку. Если бы они раскусили вашу легенду, вас бы расстреляли прямо в VIP-зоне, а Годжо исчез бы в багажнике их машины.       — Это была его идея, и он исполнил свою роль безупречно, — произнес Нанами. — Годжо не сломался. Он сидел в комнате, полной обреченных детей, и помог нам вытянуть информацию из их покупателей. Он оказался сильнее, чем мы предполагали. И если мы собираемся добить Кендзяку и найти клинику, нам понадобится его разум. Прятать его в архиве больше не имеет смысла.       Яга выдохнул, его широкие плечи опустились, выдавая облегчение и усталость. Гнев был лишь защитной реакцией человека, который едва не потерял своего крестника и теперь пытался осознать масштабы произошедшего чуда. Он повернул голову к дивану. Годжо даже не вздрогнул от их криков. Его дыхание оставалось ровным, а лицо под сенью светлых волос казалось безмятежным.       — Он спит уже почти сутки, — тихо сказал Яга, его голос смягчился. — Медики осматривали его?       — Я ввел ему легкий миорелаксант, когда мы привезли его сюда, — ответил Хигурума, откидываясь на спинку кресла. — Его нервная система была перегружена до предела. Ему нужно было физическое отключение, чтобы мозг мог переварить полученные сенсорные данные. Он проснется к вечеру, уставший, но функциональный. Мы обеспечим его безопасность в пределах этого здания.       — Я не сомневаюсь в вашей способности защищать свое имущество, — произнес Яга. — Именно поэтому отдел нераскрытых дел официально закрыт на карантин. Но неофициально вы получаете полный доступ к базам данных префектуры Канагава.       — Медицинские лицензии, частные фармацевтические закупки, списки уволенных хирургов, — начал перечислять Нанами, его мозг мгновенно переключился в режим планирования. — Они должны закупать специфические препараты для стирания памяти и изменения внешности. Такие объемы невозможно провести мимо черного рынка. Нам нужен доступ к теневым финансовым потокам.       — Получите, — кивнул Яга. Он бросил взгляд на Годжо. — Скажите этому идиоту, когда он проснется, что я им горжусь. Но если он еще раз наденет подобный наряд на операцию, я лично посажу его под арест за оскорбление полицейской формы.       Замок щелкнул, и в кабинете снова воцарилась тишина. Нанами опустился в свое кресло, чувствуя, как адреналин окончательно покидает тело, оставляя после себя свинцовую тяжесть в мышцах. Они победили в этой битве. Дети были в безопасности, сеть получила сокрушительный удар, а их отдел получил карт-бланш на продолжение охоты. Но война с Кендзяку только начиналась.       — Он будет в ярости, когда узнает, что мы позволили Яге забрать все лавры спасения, — тихо произнес Хигурума.       Нанами смотрел на длинные ноги стажера, свешивающиеся с дивана. В его памяти все еще свежи были воспоминания о том, как эти ноги обхватывали его талию. Он знал, что этот момент слабости навсегда изменил все между ними. «Мы больше не можем притворяться, что это просто рабочие отношения», — подумал он, переводя глаза на Хигуруму.

***

      Март ворвался в Токио пронзительными, влажными ветрами, принося с собой обманчивое обещание весны. В кабинете отдела нераскрытых преступлений смена сезонов ощущалась лишь тем, что сквозняки из старых окон сменили ледяной градус на просто холодный. С момента операции в Сетагае прошло два месяца. Два месяца бумажной волокиты, бесконечных внутренних проверок, закрытых совещаний и изматывающего напряжения. Была раскрыта сеть поставщиков, банковские счета заморожены, а имена влиятельных политиков вымараны из отчетов ради сохранения лица правящей партии. Но в результате этой спешки многие мелкие сошки разбежались в панике, едва услышав первые сирены. Токио тем временем продолжал жить своей привычной, суетливой жизнью. Для жителей мегаполиса ничего не изменилось, кроме пары громких заголовков в утренних газетах о «блестящей операции службы безопасности». Узнав, что дети были спасены, Годжо почувствовал долгожданное облегчение — короткое, почти болезненное, как вдох после долгого удушья. Но даже в этой победе оставалась горечь.       Яга сдержал свое слово, вычистив любые упоминания отдела из официальных пресс-релизов. В сводках фигурировали безымянные оперативники, доблестный спецназ и мудрое руководство, но ни единого слова не было сказано о профайлере, который вычислил логистическую сеть синдиката. Для Годжо эта информационная блокада стала настоящим испытанием на прочность. Он часами сидел за своим заваленным фантиками столом, обновляя новостные ленты, надеясь найти хотя бы крошечную утечку, хотя бы намек на свое имя. «Они должны были узнать. Они должны были увидеть это на первых полосах», — с горечью думал он, вспоминая презрительные лица своих родителей. Он отказался от многомиллионного наследства клана Годжо, променяв шелковые простыни на скрипучий диван в полицейском кабинете, именно ради этого момента. Он хотел ткнуть отца носом в газету «Токио Симбун», доказать, что его талант не нуждается в их деньгах, чтобы изменить мир. Вместо этого он получил лишь тишину и папки архива.       Нанами и Хигурума прекрасно видели, как мальчик изводит себя невидимой борьбой за признание. Нанами молча подсовывал ему головоломки из старых дел, отвлекая от мыслей о несправедливости системы. Хигурума действовал тоньше: он загружал его составлением многостраничных отчетов, безжалостно критикуя каждую ошибку. Это была их извращенная форма заботы. Они не позволяли Годжо утонуть в жалости к самому себе, удерживая его в тонусе постоянным давлением. Они знали, что слава только разрушит мальчика, превратив его в мишень, в то время как здесь, в их закрытом аквариуме, он находился в безопасности. Но при всей своей проницательности они оставались беспомощны в самом главном — ни один из них не знал, как его утешить. Их сдержанная гордость, редкие одобрительные кивки и выверенные слова не достигали цели, словно скользили мимо, не задевая. Потому что Годжо ждал не этого — ему было нужно лишь одно, простое и почти недостижимое — скупое, но доброе слово от отца.       Утро понедельника началось как обычно: Годжо громко жаловался на сломанную кофемашину, Нанами протирал очки салфеткой, а Хигурума сверял графики дежурств. Рутина была разорвана звуком открывающейся двери. На пороге кабинета появился Яга, одетый в свой лучший парадный костюм. После раскрытия синдиката он стал появляться на их этаже все чаще — деловые визиты, обсуждения продвижения расследования и поисков Кендзяку незаметно превратились в новую норму.       В этот раз Яга не стал тратить время на приветствия. Он прошел прямо к столу Годжо, его тяжелые шаги заставили стажера мгновенно замолчать и выпрямить спину, прижимаясь к спинке кресла.       — Твои аналитические выкладки по делу были приобщены к секретным материалам внутреннего расследования, — произнес Яга, нависая над столом Годжо. — Комиссия признала твой вклад критически важным для успешного завершения операции. Учитывая специфику твоего перевода и продемонстрированные навыки, я принял решение о досрочном прекращении твоей стажировки.       Годжо замер. Формулировка «досрочное прекращение стажировки» в полицейском лексиконе обычно означала только одно — увольнение с позором. Он перевел затравленный взгляд на Нанами, ища защиты, но детектив лишь качнул головой, приказывая молчать и слушать. Яга достал из внутреннего кармана пиджака небольшую темно-синюю коробочку, обтянутую бархатом, и с глухим стуком положил ее на стол. Рядом лег плотный белый конверт с гербовой печатью управления.       — С сегодняшнего дня ты официально зачислен в штат отдела по расследованию нераскрытых преступлений, — продолжил Яга, и в уголках его глаз залегли теплые морщинки, выдающие гордость. — В звании младшего инспектора. В конверте — приказ о назначении и разрешение на ношение табельного оружия. Не отстрели себе ногу в первый же день.       Тишина в кабинете стала оглушительной. Годжо смотрел на синюю коробочку так, словно это была неразорвавшаяся бомба. Он не мог поверить, что это действительно происходит с ним. Его пальцы мелко дрожали, когда он потянулся к бархатной крышке. На черной шелковой подложке тускло блестел полицейский значок с выгравированным личным номером и званием. Это был не просто кусок металла. Это было официальное признание его нужности, его права находиться в этих стенах на равных с остальными.       — Поздравляю с повышением, — произнес Нанами. Он позволил себе едва заметную улыбку. — Теперь твои ошибки будут классифицироваться не как «глупость стажера», а как «должностное несоответствие».       Яга коротко кивнул детективам и покинул кабинет, оставив их наедине с этим моментом.       Годжо сидел неподвижно ровно три секунды. А затем вскочил с кресла, схватив значок, и его лицо озарилось сияющей улыбкой.       — Вы слышали это, старики? — завопил он, размахивая значком в воздухе. — Младший инспектор! Я теперь официальное лицо! И самое главное — мне выдадут пушку! Настоящую, тяжелую, смертоносную пушку!       — Разрешение на ношение оружия не означает, что ты должен превращать кабинет в тир, — ледяным тоном заметил Хигурума. — Учитывая твою импульсивность, я бы предпочел, чтобы в оружейной тебе выдали водяной пистолет.       Годжо продолжал кружиться по кабинету, едва не задевая углы металлических шкафов. Значок младшего инспектора порхал в его пальцах, ловя свет потолочных ламп и отбрасывая солнечные зайчики на обшарпанные стены. Его смех заполнял пространство, вытесняя въевшийся запах пыли и кофе, принося с собой совершенно неуместную, но такую необходимую легкость.       Хигурума наблюдал за этой сценой, медленно потирая переносицу. Под маской привычного раздражения в груди разливалось горячее, тяжелое чувство облегчения. Весь последний месяц, пока они разбирали последствия штурма, Хигурума жил в состоянии перманентного, скрытого страха. Он боялся не внутреннего расследования и не мести остатков синдиката Кендзяку. «Я боялся, что ты уйдешь», — признался себе Хигурума, глядя на сияющее лицо мальчика. Юрист был уверен, что после того кошмара в особняке, столкновения с абсолютным злом, Годжо просто бросит заявление на стол. Зачем наследнику миллиардного состояния с блестящим умом копаться в грязи, рисковать жизнью и психикой за мизерную зарплату? Хигурума с ужасом представлял день, когда этот шумный, невыносимый мальчишка соберет свои вещи и исчезнет из их жизни, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Но Годжо не ушел, а теперь, с этим значком, он был официально привязан к этому отделу, к их странной, изломанной семье.       Страхи Нанами имели совершенно иную природу, уходя корнями в его военное прошлое. Он видел слишком много молодых парней, чья психика не выдерживала столкновения с жестокостью реального мира. Нанами боялся, что его светлый разум треснет, покроется паутиной ПТСР, как это случилось с ним самим. Он боялся, что Годжо замкнется в себе, потеряет свою дерзость и превратится в еще одну живую тень, бродящую по коридорам управления. Но сейчас, видя чистый, незамутненный восторг, Нанами понимал, насколько он недооценивал внутреннюю силу этого парня. Годжо оказался не хрупким хрусталем, а гибкой сталью, способной выдержать давление и вернуться в исходную форму. Они с Хигурумой больше не были просто двумя сломанными ветеранами, доживающими свой век в пыльном архиве. У них появился смысл, который удерживал их в реальности. И они были готовы на все, чтобы защитить этот свет, даже если для этого придется погрузиться в саму ночь этого города.

***

      Несколько следующих недель слились в утомительное полотно. Весна расцветала в Токио, но расследование буксовало. Они ходили кругами, распутывая обрывки сети, чтобы выйти на Кендзяку — но тот будто ушел в тень и затаился. Баланс внутри отдела начал трещать — и причиной был Годжо. Нанами сломался первым, осознав, что его тянет к нему сильнее, чем он готов был признать — и эта тяга, упрямая и навязчивая, не отпускала ни на минуту. Он избегал разговора об этом с Хигурумой, будто само произнесенное вслух признание сделает все необратимым. Но в глубине памяти все еще звучали слова юриста — холодные, точные, назвавшие его трусом за попытку удержаться в рамках выдуманных границ. И с каждым днем, пока они тонули в бумагах и тупиковых зацепках, Нанами убеждался, что эта борьба обречена — он воюет не с обстоятельствами, а с самим собой и проигрывает.       В то утро Нанами сидел за столом, сортируя гильзы с давнего места преступления. Младший инспектор напротив него полулежал в кресле, закинув ноги на край столешницы и увлеченно крутя в руках пустую кобуру из черной кожи. Значок, выданный Ягой, был приколот к лацкану пиджака с откровенно вызывающей небрежностью. Вся поза мальчика выражала скуку и избыток нерастраченной силы. Нанами знал эту стадию. Если не занять мозг Годжо работой, он начнет разрушать все вокруг.       — Вставай, — его низкий голос заставил Годжо прекратить вращать кобуру на указательном пальце. — Яга требует официального подтверждения твоего допуска к огнестрельному оружию. Сдача нормативов в академии была давно, а твоя стрессоустойчивость вызывает вопросы. Я лично проверю, не прострелишь ли ты себе ногу при попытке извлечь пистолет.       Это было хлипкое оправдание, единственный предлог, чтобы остаться с Годжо наедине. Хигурума не отреагировал, даже не поднял взгляда от документов, но его губы сжались в линию — и Нанами с неприятной ясностью понял: он все видит и понимает. Годжо же, напротив, лишь моргнул, сбитый с толку резкой сменой тона и, кажется, не уловил ничего, кроме прямого приказа.       Тир находился на минус втором этаже здания. Это было длинное, узкое помещение, насквозь пропитанное запахом сгоревшего пороха, оружейной смазки и въевшейся сырости. Редкие лампы под потолком издавали раздражающий гул, бросая резкие тени на бетонные стены. Температура здесь была значительно ниже, чем в основных кабинетах, из-за мощной системы вентиляции, вытягивающей ядовитые газы после стрельб. Нанами подошел к металлическому шкафу дежурного, достал защитные наушники, очки и две коробки с патронами. Дежурный офицер молча выдал им тяжелый «Зиг Зауэр» — стандартное табельное оружие, закрепленное за номером Годжо. Младший инспектор взял пистолет, взвесил его в ладони, его пальцы привычно легли на рукоять. Он подошел к третьему рубежу, положил патроны на пластиковый столик-разделитель и обернулся к старшему детективу.       — Заряжай. Три магазина по пятнадцать. Мишень на десять метров.       Звук лязгающего металла разорвал тишину подвала. Годжо загнал магазин в рукоять, передернул затвор с сухим, четким щелчком. Он встал в стойку, поднял пистолет, целясь в бумажный силуэт в конце тускло освещенного коридора. Академическая выучка была налицо: ноги расставлены, хват уверенный. Но было в этой стойке что-то неуловимо неправильное — излишне расслабленное, свойственное человеку, который привык стрелять по картонным мишеням, а не по живым людям в состоянии стресса.       Нанами сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство младшего инспектора. Это было необходимостью, инструкторской рутиной. Нанами повторял себе это, пока его ботинки бесшумно ступали по резиновому покрытию пола. Он остановился вплотную за спиной Годжо, укладывая руки ему на плечи. Жест был профессиональным, но ткань пиджака под пальцами казалась слишком тонкой. Он надавил большими пальцами на напряженные мышцы шеи Годжо, заставляя его опустить плечи.       Дыхание Годжо на секунду сбилось, когда тяжесть чужих рук легла на его плечи. В промерзшем подвале Нанами ощущался как раскаленная печь, излучающая подавляющий жар. Он привык к тому, что Нанами избегал прикосновений, выстраивая между ними стену из мрачного молчания. Но сейчас эти руки были здесь, полностью контролирующие его тело. Пальцы Нанами скользнули ниже.       — Ты блокируешь сустав, — пояснил Нанами, его дыхание коснулось затылка Годжо. — При отдаче вся кинетическая энергия пойдет в плечо. Сустав должен работать как амортизатор. Расслабь руку.       Голос был ровным, лекционным, но хватка на локте оставалась крепкой. Нанами не спешил убирать руку. Он держал локоть Годжо, ощущая под пальцами дрожь напряжения. Это было опасно. Нанами знал, что играет с огнем, оправдывая свою потребность в прикосновении рабочей необходимостью. Весь этот месяц он видел перед собой обнаженную спину Годжо в неоновом свете клуба. Он помнил, как мальчик сидел на его бедрах, как отдавался его контролю. И сейчас, стоя позади него, Нанами боролся с диким желанием обхватить эту узкую талию, прижать Годжо к себе вплотную и зарыться носом в светлые волосы.       Широкая ладонь легла прямо на поясницу Годжо, с силой прижимая ткань пиджака к позвоночнику.       — Подай таз немного вперед, — приказал Нанами, нажимая ладонью на поясницу, выравнивая корпус Годжо. — Ты должен быть монолитом, вросшим в пол. Если придется стрелять на ходу, эта стойка спасет тебе жизнь.       Годжо судорожно сглотнул. Он послушно выполнил команду, подаваясь вперед под давлением горячей ладони на своей спине. Пистолет в его вытянутых руках дрогнул, металлическая мушка на секунду потеряла бумажный силуэт мишени. Годжо больше не думал о стрельбе. Его разум полностью сфокусировался на точках контакта: пальцы на локте, обжигающая ладонь на пояснице, низкий голос над самым ухом. Ему было холодно в тонкой рубашке под пиджаком, но там, где его касался Нанами, кожа горела. «Не убирайте руки. Пожалуйста, не убирайте руки», — мысленно взмолился Годжо, чувствуя, как его колени становятся предательски ватными. После клуба Нанами отгородился от него бумагами и отчетами, и Годжо чувствовал себя кораблем, оторванным от причала в шторм. Сейчас, когда эта широкая ладонь жестко фиксировала его поясницу, в груди Годжо разливалось щемящее чувство покоя.       Он качнулся назад, намеренно перенося часть веса на руку Нанами, проверяя, выдержит ли та. Нанами почувствовал это движение. Ладонь на пояснице Годжо напряглась, принимая чужой вес. Он не отстранился. Напротив, он сделал шаг вперед, так что его грудь коснулась лопаток Годжо. Воздух между ними стал невыносимо плотным. В гудении вентиляции тира теперь отчетливо слышалось частое дыхание младшего инспектора. Нанами смотрел поверх плеча Годжо на размытый бумажный силуэт вдали. Его пальцы на локте медленно погладили плотную ткань рукава, жест почти бессознательный, но глубоко собственнический.       — Спуск обрабатывается подушечкой указательного пальца, — произнес Нанами. Его голос стал еще тише, почти превратившись в хриплый шепот. — Не дергай спусковой крючок. Тяни его плавно, пока выстрел не станет для тебя неожиданностью.       Годжо медленно выдохнул, палец лег на спусковой крючок. Он попытался сосредоточиться на мишени, но присутствие Нанами было подавляющим. Тяжесть ладони на пояснице ощущалась как клеймо, как обещание чего-то темного и неминуемого, что ждало их за пределами уставных отношений. Он не хотел стрелять. Выстрел означал окончание инструкции, что Нанами уберет свои руки, сделает шаг назад и снова превратится в непроницаемого эксперта по вещдокам. Годжо намеренно тянул время: медленно сводил прицельные приспособления, наслаждаясь тем, как тепло Нанами проникает сквозь слои одежды, согревая его замерзшие мышцы.       Это была пытка, но пытка настолько сладкая, что Годжо был готов стоять так вечно.       Нанами стиснул зубы. Он понимал, что тот тянет время, что его руки задерживаются непростительно долго. Это больше не было коррекцией стойки. Это было откровенным нарушением личного пространства, балансирующим на грани служебного преступления. Но он не мог заставить себя отступить. Ладонь на пояснице Годжо сжалась сильнее, пальцы впились в мышцы.       — Стреляй, Сатору.       Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам даже сквозь защитные наушники. Запах пороховой гари мгновенно заполнил кабинку. Пистолет в руках Годжо дернулся, выплевывая пустую гильзу на бетонный пол. Бумажная мишень в десяти метрах дернулась — пуля пробила картон точно в центре черного круга. Годжо опустил оружие, но не обернулся. Он продолжал стоять, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин смешивается с тягучим возбуждением. Руки Нанами все еще оставались на его теле. Жесткая хватка на локте, обжигающая ладонь на пояснице. Тишина, наступившая после выстрела, звенела в ушах.       — Отличный контроль, — произнес он, не спеша отпускать Годжо. — Продолжай.       Годжо снова поднял «Зиг Зауэр». Второй выстрел. Третий. Гильзы со звоном падали на пол, раскатываясь по бетону. С каждым выстрелом он слегка откидывался назад, позволяя отдаче вжимать его спину в грудь Нанами. И с каждым выстрелом эксперт принимал этот вес, не позволяя Годжо сдвинуться ни на сантиметр. Их взаимодействие превратилось в болезненный танец, скрытый за грохотом огнестрельного оружия. Нанами корректировал его позу после каждой серии выстрелов, проводя ладонями по плечам, поправляя руки, прижимаясь всем телом, чтобы проверить «баланс». К тому моменту, когда Годжо расстрелял магазин, запах кордита в воздухе стал невыносимым. Он нажал на кнопку фиксатора, магазин с пластиковым стуком упал на столик. Наступила тишина, в которой монотонный гул вентиляции казался оглушительным. Руки Нанами медленно соскользнули с локтей Годжо и легли на его талию. Он обхватил мальчика, большими пальцами надавливая на ребра сквозь тонкую рубашку.       Жест, не имеющий ничего общего с инструктажем.       — Мы закончили? — голос Годжо сорвался, превратившись в хриплый выдох.       — Твои результаты удовлетворительны, инспектор.       Его дыхание опалило чувствительную кожу на шее мальчика. Годжо закрыл глаза, запрокидывая голову назад. Мир вокруг перестал существовать — остался только холодный подвал, запах пороха и эти сильные руки, удерживающие его. Нанами провел ладонями по бокам Годжо, поднимаясь к груди, а затем резко, словно обжегшись, отдернул руки. Холодный воздух тира мгновенно ударил в спину, заставляя его вздрогнуть. Годжо едва сдержал стон разочарования, застрявший где-то в горле. Он повернулся, щеки горели, а глаза лихорадочно блестели. Он смотрел на Нанами, пытаясь пробиться сквозь эту внезапно возведенную стену. Но Нанами уже развернулся и зашагал к выходу, его широкая спина в пиджаке удалялась по длинному бетонному коридору. Годжо остался один среди запаха пороха и рассыпанных гильз, чувствуя, как на его теле медленно остывают следы чужих, обжигающих прикосновений.