Глава 8

      Визг тормозных колодок разорвал воздух вагона, когда состав вкатился на ярко освещенную платформу Синдзюку. Голос диктора, объявляющий пересадку, потонул в гуле толпы, которая уже начала нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, готовясь к штурму дверей. Нанами медленно отстранился от Годжо. Жар, скопившийся между их телами, мгновенно рассеялся, сменившись сквозняком работающих кондиционеров. Годжо почувствовал, как возбуждение, сдерживаемое последние минуты тяжелой хваткой Нанами, теперь липкой волной ползет по его бедрам. Створки дверей разъехались с шипением, и толпа хлынула наружу единым потоком. Нанами шагнул на платформу и обернулся, чтобы убедиться, что Годжо следует за ним. Яркий, безжалостный свет станции Синдзюку ударил по глазам, высвечивая каждую деталь, скрытую до этого полумраком вагона. То, что увидел Нанами, заставило его замереть прямо посреди движущегося потока пассажиров, игнорируя недовольные тычки локтями в спину.       Годжо стоял на краю платформы, его обычно прямая осанка была сломлена. Он ссутулился, неловко прижимая свою сумку к животу в попытках прикрыть пах. Обтянутая ткань светлых джинс и распахнутая куртка не оставляли никакого пространства для воображения. Реакция Годжо на те несколько минут жесткого доминирования в вагоне поезда была настолько сильной и очевидной, что скрыть ее оказалось невозможно. Он дрожал, колени подкашивались, а скулы были покрыты пятнами стыдливого румянца. Мимо проходили офисные клерки, уставшие рабочие и студенты. Их взгляды, поначалу равнодушные, цеплялись за высокую, странно сгорбленную фигуру. Кто-то удивленно оборачивался, кто-то перешептывался. Для младшего инспектора, который привык быть центром внимания благодаря своей внешности и статусу, этот конкретный вид внимания был сродни публичной казни.       Внутри Нанами вспыхнула ярость, мгновенно вытеснившая остатки профессионального равнодушия. Это была не злость на Годжо за его несдержанность. Это был инстинкт собственника, взбешенного тем, что чужие, грязные взгляды смеют касаться того, что Нанами только что пометил своей властью. Он сделал два широких шага назад, возвращаясь к Годжо. Одним текучим движением он стянул с себя пиджак. Прохладный воздух подземки мазнул по его предплечьям, обтянутым лишь тонкой тканью рубашки, но эксперт не обратил на это внимания. Он оказался вплотную к Годжо, перекрывая его своим телом от потока людей, идущих к эскалаторам.       — Подними руки, — его голос прозвучал почти над самым ухом мальчика.       Глаза Годжо расширились от испуга и непонимания, но тело подчинилось приказу быстрее, чем сработал мозг. Он приподнял сумку, открывая обзор. В ту же секунду Нанами обернул свой пиджак вокруг узкой талии Годжо. Длинные рукава из плотной шерсти были жестко, уверенно завязаны узлом прямо поверх бедра мальчика, надежно скрывая смущающую проблему под слоями дорогой ткани. Пальцы Нанами на мгновение задержались на узле, костяшки едва ощутимо коснулись напряженных мышц живота Годжо сквозь лен его рубашки. В этом жесте было столько сконцентрированной, удушающей заботы и властного контроля, что Годжо едва не задохнулся. Запах Нанами — терпкий аромат табака и дорогого одеколона — ударил в ноздри, окутывая его со всех сторон.       — Идем, — скомандовал Нанами, не давая Годжо времени на передышку. Он грубо перехватил Годжо за локоть, его пальцы впились в руку мальчика с силой стального капкана, и потащил его за собой сквозь толпу, направляясь к выходу со станции.       Шум Синдзюку напоминал гул потревоженного улья, бесконечный и давящий. Нанами тащил Годжо сквозь толпу, не сбавляя чеканного, военного шага. Пальцы намертво вцепились в локоть Годжо, причиняя тупую, но отрезвляющую боль. Тяжелая ткань шерстяного пиджака, завязанного на узких бедрах, хлопала по его ногам при каждом неловком движении. Годжо спотыкался, пытаясь подстроиться под ритм ходьбы своего спутника. Яркий свет неоновых рекламных панелей резал глаза, высвечивая мелкую испарину на бледном лбу. Он прижимал к животу сумку, словно этот тонкий кусок кожи мог защитить его от позора. Воздух длинных подземных переходов пах нагретым пластиком эскалаторов, пролитым кофе и влажной, застарелой штукатуркой.       Нанами физически ощущал напряжение в теле идущего рядом юноши. Он всегда гордился своим самоконтролем, способностью мыслить холодно, выстраивая логические стены. Но сейчас эти стены рушились, рассыпаясь в пыль под напором темного инстинкта. Этот глупый мальчишка сам напросился, сам растоптал все мыслимые границы профессиональной субординации. «Я должен посадить его на поезд до Адачи, — напоминал себе Нанами, глядя на мелькающие указатели. — Оставить его там, позволить остыть, прийти в себя и осознать свою ошибку». Но пальцы на локте Годжо сжались только сильнее, наливаясь обжигающей кровью. Нанами живо представил пустую, звенящую тишину своей холостяцкой квартиры, где его ждали лишь бессонница и тени прошлого.       А затем он представил этого растрепанного, тяжело дышащего мальчика на кожаном диване, полностью отданного в его власть. Внутренний зверь, которого Нанами годами держал на тугом, удушающем поводке, радостно оскалился. Решение сформировалось мгновенно, кристаллизуясь в неотвратимую уверенность. Вместо того чтобы свернуть к переполненным платформам северного направления, Нанами изменил маршрут. Он потянул Годжо вправо, увлекая его к турникетам линии, ведущей в тихие спальные районы запада Токио. Годжо охнул от неожиданного рывка, едва не потеряв равновесие на гладких плитах пола.       — Нанами-сан, моя станция находится в другой стороне, — произнес Годжо, задыхаясь от быстрого шага.       — Я знаю, — Нанами даже не повернул головы в его сторону. — Переставляй ноги, инспектор. У нас мало времени.       Больше между ними не прозвучало ни единого звука.       Они спустились на платформу, где толпа была значительно реже. Желтая тактильная линия на краю бетонного перрона казалась непреодолимой границей между их прошлыми уставными отношениями и тем манящим будущим, которое начиналось прямо сейчас. Поезд прибыл сразу, обдав их лица порывом сухого ветра из темного зева тоннеля. Вагон оказался полупустым, мягкие сиденья с потертой зеленой обивкой манили спасительным, тихим комфортом. Нанами втолкнул Годжо внутрь, направляя его в самый дальний угол, надежно скрытый от глаз редких, уставших пассажиров. Мальчик тяжело опустился на сиденье, его колени дрожали, отказываясь удерживать вес собственного тела. Эксперт сел вплотную к нему, его широкое плечо полностью перекрыло младшему инспектору путь к проходу. Металлические двери сомкнулись с протяжным шипением, мгновенно отсекая многоголосый шум станции. Годжо откинул голову на прохладное тонированное стекло окна, пытаясь выровнять свое сбившееся дыхание.       Нанами повернулся к Годжо. Узел шерстяного пиджака все еще скрывал его бедра, но вся поза кричала о крайней степени дискомфорта. Ему было тесно и до одури стыдно. Он опустил взгляд ниже, останавливаясь на длинных ногах Годжо, обтянутых светлым денимом джинсов. Темная, доминирующая часть души Нанами требовала немедленно закрепить свою власть, доказать этому самоуверенному гению его тотальную беспомощность. Он опустил ладонь на бедро Годжо, контакт произошел прямо под свисающим краем завязанного пиджака, скрытый от любых случайных взглядов. Годжо вздрогнул всем телом, словно через его спинной мозг пропустили высоковольтный разряд, его глаза распахнулись в чистом шоке. Он попытался рефлекторно сдвинуть ноги, уходя от опасной, обжигающей близости, но широкая ладонь жестко впечаталась в мышцу, пригвождая его к дерматину сиденья.       — Сиди спокойно, — его голос вибрировал низкими, бархатными нотами глубоко в горле. — Ты сам просил сократить дистанцию. Теперь учись нести полную ответственность за свои необдуманные желания.       Пальцы детектива начали медленное движение вверх по напряженному бедру Годжо. Жесткий деним создавал мучительное, грубое трение, передавая жар чужой ладони прямо к горящей коже. Годжо вцепился пальцами в пластиковый край сиденья, его костяшки побелели от напряжения. Каждый раз, когда большой палец Нанами с силой вдавливался во внутреннюю часть бедра, из пересохшего горла мальчика вырывался жалкий звук. Нанами осознанно усилил нажим, его ладонь сместилась выше, останавливаясь в опасной близости от паха. Это была изощренная, математически выверенная пытка для нервной системы.       Взгляд Годжо заметался по вагону, ища любую точку опоры, способную спасти его от этой сладкой агонии. Его глаза зацепились за мерцающее электронное табло над дверями, показывающее схему движения поезда. Красные диоды последовательно загорались, отмечая пройденные станции на пути к западным окраинам. Разум, несмотря на удушливый туман возбуждения, мгновенно обработал полученные данные. Эти уютные станции не вели в дешевый район Адачи, где снимал студию Годжо. Они складывались в прямой маршрут к порогу дома старшего детектива. Осознание ударило по расшатанной нервной системе — Нанами не собирался высаживать его на следующей пересадке или читать нотации на скамейке в парке. Он вез его к себе домой. Вся многомесячная игра в неприступность, все ледяные лекции об уставных отношениях оказались лишь жестокой прелюдией к этому моменту.       — Вы забираете меня к себе, — прошептал Годжо. — Вы действительно везете меня в свою квартиру.       Радость, дикая и разрушительная, затопила сознание Годжо. Его губы дрогнули, складываясь в недоверчивую, кривую улыбку.       — Твое текущее состояние классифицируется как острая сенсорная перегрузка, — произнес Нанами, выдерживая многозначительную паузу. — Отправлять тебя одного по вечернему городу в таком виде категорически небезопасно.       Эта насквозь фальшивая, бюрократическая формулировка звучала настолько абсурдно в контексте их поз, что Годжо едва не рассмеялся в голос. Но он вовремя прикусил язык. Он прекрасно понимал правила: Нанами нуждался в формальном оправдании своих действий, ему требовался логичный предлог, чтобы замаскировать полную капитуляцию перед собственным темным желанием.       Поезд начал плавно замедлять свой ход, въезжая на бетонную эстакаду. За стеклом окна замелькали огни тихих жилых кварталов, спальные районы Токио постепенно погружались в густые вечерние сумерки. Нанами поднялся на ноги.       — Приведи себя в порядок, Сатору. И постарайся не споткнуться на лестничных пролетах.       Годжо поднялся с сиденья, крепко придерживая пиджак на бедрах. Усталость от долгого рабочего дня испарилась без следа, ее полностью заменило натянутое как струна ожидание. Двери вагона открылись, впуская внутрь прохладный вечерний воздух с привкусом бензина, и они шагнули на пустую платформу, оставляя позади все полицейские протоколы и правила приличия.

***

      Вода обжигала кожу. Годжо стоял под тугими струями душа, уперевшись обеими руками в гладкий кафель стены. Горячий поток заливал его волосы, скатывался по спине и исчезал в сливе, но эта вода была не способна смыть напряжение, сковавшее его тело. Он прерывисто дышал, грудная клетка ходила ходуном. Влага смешивалась с испариной на его лице. Годжо опустил взгляд на свои подрагивающие руки: пальцы покраснели от кипятка, но дрожь исходила не от температуры, а от перегрузки нервной системы. Разум все еще отставал от произошедшего на несколько шагов, точно пытался догнать собственное тело. На крышке стиральной машины лежала одежда, которую Нанами оставил для него: простая черная футболка и серые спортивные штаны. Выбравшись из душа, Годжо натянул футболку через голову, и ворот мгновенно обнажил острые ключицы. Одежда была ему велика — Нанами был шире в плечах, объемнее в груди, и его вещи висели на худощавом теле мальчика, создавая иллюзию теплых объятий.       Годжо щелкнул замком двери и шагнул в прохладный коридор. Квартира Нанами полностью отражала характер своего хозяина. Никакого визуального шума, разбросанных вещей или случайных деталей. Строгие линии, темное дерево, запах дорогого зернового кофе и обувной кожи. Свет исходил только от одного высокого торшера в гостиной, создавая драматичные тени по углам комнаты. Годжо остановился в арке, ведущей в гостиную. Нанами сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги. Его рубашка была расстегнута на три пуговицы, открывая вид на крепкую, загорелую шею и ключицы. Рукава оставались закатанными до локтей, обнажая сеть мелких, побелевших шрамов на предплечьях. В правой руке Нанами держал низкий стакан с толстым дном, наполненный янтарной жидкостью и кубиками льда. Его взгляд медленно поднялся, фиксируясь на фигуре гостя. Он смотрел на мокрые светлые волосы, с которых капала вода, на свою черную футболку, сползшую с нежного плеча мальчика.       — Подойди сюда, — произнес Нанами.       Годжо пересек комнату, остановившись в метре от кресла. Запах бурбона смешался в воздухе с ароматом кедрового геля для душа, создавая пьянящий коктейль. Нанами поставил стакан на низкий журнальный столик, стекло глухо звякнуло о деревянную поверхность. Годжо сглотнул, заставляя себя опустить дрожащие пальцы, которыми он неосознанно теребил воротник футболки. Он выпрямил спину, вытягивая руки по швам, словно солдат на плацу. Эта беззащитная, открытая поза делала его невероятно уязвимым. Тонкий хлопок футболки выдавал то, как часто и глубоко он дышит. Соски болезненно затвердели, выпирая сквозь ткань, реагируя на прохладный воздух комнаты и на тяжелый взгляд старшего детектива. Нанами подался вперед, впиваясь пальцами в бедра мальчика поверх плотной серой ткани спортивных штанов. Годжо охнул от внезапного давления, поддаваясь навстречу рукам.       — Не двигайся, — предупредил Нанами.       Годжо замер, превратившись в соляной столб. Мышцы бедер горели от грубой хватки мужских рук. Он хотел разорвать дистанцию, хотел упасть на колени или забраться к мужчине на бедра. Нанами провел ладонями вверх по талии мальчика, сминая ткань черной футболки. Он изучал рельеф тела сквозь слои одежды, наслаждаясь тем, как Годжо вздрагивает от каждого прикосновения. Руки скользнули на живот, надавливая на ребра, заставляя мальчика выгнуться струной.       — Ты надел мои вещи. От тебя пахнет моим гелем для душа. Ты выглядишь так, словно тебя уже пометили, Сатору.       Нанами потянул мальчика на себя, усаживая его прямо на свои ноги. Годжо машинально попытался обхватить ногами талию мужчины, чтобы найти точку опоры. Единственное, что удерживало его от падения назад, были крепкие руки Нанами, обхватившие его талию. Центр тяжести сместился, и пах Годжо оказался плотно прижат к твердой, горячей выпуклости под молнией брюк Нанами. Дрожь, прокатившаяся по его телу, оказалась настолько сильной, что Нанами почувствовал ее через несколько слоев ткани. Мальчик сидел на его бедрах, сведя колени, и пытался не дышать слишком громко. Его пальцы сжимались на коленях, не решаясь коснуться чужой рубашки. В мягком свете торшера было видно, как блестят влажные кончики светлых волос, прилипших к виску. Капля воды соскользнула со скулы Годжо, прокатилась по шее и исчезла под воротом футболки, оставив за собой темный след на хлопке.       Нанами медленно выдохнул, заставляя себя притормозить. Внутри еще пульсировала та грубая, собственническая ярость, которая поднялась в нем на станции Синдзюку, но смотреть сейчас на Годжо в таком состоянии означало увидеть кое-что иное. Не шумного, дерзкого инспектора, провоцирующего весь отдел. Не наследника, играющего в бунт. На его коленях сидел двадцатипятилетний юноша, который сейчас боялся пошевелиться, чтобы не сделать что-то неправильное. Он ослабил хватку на талии, его большие пальцы перестали продавливать кожу до синяков, и ладони превратились просто в теплую, спокойную опору.       — Дыши, Сатору, — он провел ладонями вверх, по бокам мальчика. — Нам некуда торопиться.       Годжо моргнул, словно эти слова прозвучали на каком-то незнакомом языке. Он привык к давлению, к командам и протоколам, которыми Нанами разговаривал с ним последние месяцы. Эта внезапная мягкость застала его врасплох. Он открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное. Шутка должна была сама всплыть на язык, как всегда, чтобы спрятать под собой все лишнее. Но вместо нее из горла вырвался короткий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Годжо уткнулся лбом в плечо Нанами, прячась от собственного отражения в темном экране телевизора напротив. Внутри что-то очень сильно и мелко тряслось, и он не понимал, как это остановить. Нанами почувствовал этот срыв всей кожей. Он не стал ничего говорить, просто медленно провел ладонью по влажным волосам мальчика, открывая горячий висок. Его пальцы заскользили по затылку, останавливаясь там, где позвонок уходит под воротник футболки. Вторая рука легла на поясницу, широкая и теплая. Это были не те захваты, которыми он удерживал Годжо в тире или в вагоне. Сейчас он просто держал мальчика собой, как держат то, что может разбиться от резкого слова.       — Я не должен был доводить тебя до такого состояния прямо в вагоне. Это было мое решение, и оно было импульсивным.       Годжо мотнул головой. Его дыхание грело Нанами шею через расстегнутый ворот рубашки.       — Мне понравилось, — выдохнул он. — Не извиняйтесь за это. Пожалуйста. Только не превращайте это в ошибку.       Нанами почувствовал, как у него внутри что-то опасно качнулось.       Он понял, чего боится этот мальчишка. Не боли, последствий или служебного скандала. Он боится, что Нанами сейчас аккуратно поставит его на ноги, вызовет такси и завтра утром снова станет холодным экспертом по вещдокам, который кивает ему через стол и ничего больше. Этот страх читался в том, как Годжо вжимался в него, словно пытался физически удержать на месте.       — Я ничего не превращаю, Сатору, — он взял мальчика за подбородок, заставляя поднять лицо. Ресницы Годжо слиплись, но слез там не было, только этот отчаянный блеск. — Я просто меняю темп. Ты слишком долго бежал. Я хочу, чтобы ты остановился.       Большим пальцем он медленно провел по нижней губе Годжо. Кожа там оказалась горячей и слегка припухшей, прокушенной в каком-то моменте между станцией и душем. Годжо приоткрыл рот рефлекторно, и подушечка пальца скользнула глубже, легла на влажный край зубов. Мальчик замер, его дыхание сбилось, зрачки расширились еще сильнее. Он не двинулся, помнил приказ Нанами, но все его тело потянулось к этому пальцу, выгнулось крошечной, почти незаметной дугой. Нанами вынул палец так же медленно, как ввел. Он не торопился. Каждый его жест сейчас был расчетом, выверенным не на возбуждение, а на то, чтобы Годжо успевал почувствовать все. Он провел влажным пальцем по подбородку мальчика, по шее, по выступающей косточке на ключице, и остановился у воротника футболки. И только потом, когда Годжо уже почти сходил с ума от ожидания, наклонился вперед.       Их губы соприкоснулись осторожно, без давления, почти невесомо. Нанами не стал углублять поцелуй сразу. Он просто коснулся, отстранился на миллиметр, снова коснулся, давая Годжо привыкнуть к самому факту. Мальчик издал тихий, сломанный звук, и его пальцы задрожали. Когда Нанами наконец накрыл его рот по-настоящему, он сделал это с той же терпеливой методичностью, с какой делал все остальное. Он позволил Годжо первому открыться навстречу, позволил почувствовать вкус бурбона на своих губах, подаваться вперед. Годжо целовался неуверенно. Его прошлый, единственный опыт был нервным, сделанным наспех в студенческой комнате с плохим освещением. Здесь все было иначе. Нанами не спешил, не давил языком, не пытался ничего отобрать. Он просто вел, мягко, спокойно, и Годжо растворялся в этом ритме, как сахар в горячей воде.       Когда Нанами чуть сильнее прикусил его нижнюю губу, мальчик всхлипнул прямо ему в рот, и его бедра против воли качнулись вперед, ища трения. Нанами поймал это движение ладонью на пояснице. Каждый влажный, сдавленный звук, вырывавшийся из горла Годжо, ударял по нервной системе эксперта с силой электрошокера — в этих всхлипах было столько неприкрытой, животной мольбы, что терпение Нанами рассыпалось в пыль. Он отстранился, оставив их губы в нескольких сантиметрах друг от друга, и посмотрел на Годжо вблизи. Мальчик выглядел совершенно потерянным. Глаза полузакрыты, дыхание частое и поверхностное. Светлые волосы окончательно растрепались, и одна прядь упала на лоб, подрагивая от каждого выдоха.       — Вот так, — пробормотал Нанами, наклоняясь снова, но уже не к губам. Его рот прошелся по линии челюсти Годжо, по щеке, остановился у самого уха. — Не торопись. Ты со мной до утра, и мне все равно, сколько на это уйдет времени.       Годжо зажмурился, и из-под ресниц все-таки выскользнула одна капля, скатываясь по виску. Это была не слеза боли или стыда — что-то тугое внутри, что он держал слишком долго, не выдержало простого «до утра». Ему никто никогда такого не говорил. Не партнер, не родители, никто. Все всегда торопились куда-то, кроме него. Нанами почувствовал влагу на своей щеке, когда снова коснулся виска мальчика губами. Он не стал ничего комментировать, лишь провел носом по его скуле, оставил там легкий поцелуй, потом еще один, чуть ниже, у уголка рта. Он завел ладони под черный хлопок футболки и положил их Годжо на голую поясницу, теплую, влажную после душа. Годжо обмякал постепенно, по миллиметру. Сначала опустились плечи, а затем разжались пальцы, до того цеплявшиеся за рубашку эксперта. Нанами почувствовал этот сдвиг и понял, что выиграл первую часть вечера. Не доминированием, а тем единственным способом, которым этого мальчика можно было по-настоящему взять, не разрушив.       Он подставил ладонь под подбородок Годжо, поднял его лицо и поцеловал еще раз, теперь уже глубже, с тем медленным, плавящим напором, который вызвал у мальчика протяжный стон прямо в его рот. Годжо обвил руками шею Нанами, прижимаясь к нему всем телом. Когда они оторвались друг от друга, Нанами мягко перехватил мальчика за бедра, придерживая его, чтобы тот не сполз с кресла. Он смотрел на раскрасневшееся лицо, на влажные припухшие губы, и думал о том, что тринадцать лет разницы, бессонница и весь его мрачный багаж сейчас почему-то казались не приговором, а просто фактом. Чем-то, что можно отложить в сторону на одну ночь. Этот мальчик у него на коленях не требовал от него быть целым. Он просто хотел быть с ним.       — Пойдем, — сказал Нанами тихо.       Он подхватил его под бедра и встал из кресла одним плавным движением, не позволяя мальчику коснуться пола. Годжо изумленно охнул, рефлекторно обвил ногами талию Нанами, цепляясь за его шею. Его глаза распахнулись от внезапной перемены положения, потом сузились, и на губах появилась первая за весь вечер настоящая улыбка, неверящая, почти детская.       — Вы серьезно несете меня? Я слишком тяжелый для этого, Кенто.       Имя прозвучало впервые. Не «Нанами-сан», не «эксперт», не служебная вежливость. Просто Кенто. Годжо, кажется, сам удивился, что произнес его, и тут же напрягся, ожидая выговора. Но Нанами только крепче перехватил его.       — Ты весишь меньше стандартного снаряжения. И повтори, как ты меня назвал. Мне нужно убедиться, что я не ослышался.       Годжо засмеялся. Смех получился сдавленным, на грани очередного всхлипа, но это все равно был смех, первый за весь вечер. Он уткнулся лицом в шею Нанами, в тот теплый, пахнущий кедром участок над ключицей, и прошептал имя еще раз, тише, как секрет. Нанами понес его в спальню, не зажигая света в коридоре. Темнота квартиры обтекала их с двух сторон. Он осторожно опустил Годжо на застеленную темным бельем кровать, проследил, чтобы тот не ударился затылком об изголовье, и только потом наклонился над ним, опираясь на руки по обе стороны от его головы. Годжо смотрел на него снизу вверх, и в его глазах больше не было того ужаса, что в метро. Только потрясенное ожидание человека, которого впервые в жизни кто-то решил не торопить.       — Расслабь руки, — произнес Нанами, не отрывая глаз от его лица. — Ты сжимаешь простыню так, словно собираешься выпрыгнуть из окна. Я хочу, чтобы ты лежал свободно. Это первое правило на сегодня.       Голос был мягким, но в нем звучала та же преподавательская интонация, что и в полицейском тире пару недель назад. Тогда он говорил про спуск, про дыхание, про центр тяжести. Сейчас он говорил про чужое тело с той же спокойной, деловитой уверенностью. Годжо осознал это с опозданием, и от одной мысли у него запылали уши. «Он будет учить меня, — пронеслось в голове. — Он будет вести меня по этому, как по нормативу, шаг за шагом, и будет видеть каждую мою ошибку». Эта мысль должна была унижать, была вызвать привычное сопротивление, за которым Годжо прятал любую неуверенность последние десять лет. Но вместо протеста внутри расцвело что-то горячее и болезненное в своей сладости. Он хотел оказаться неумелым, неправильным, нуждающимся в исправлении. Ему хотелось, чтобы Нанами научил его всему — от первого поцелуя до последнего вздоха этой ночи.       Годжо медленно разжал пальцы. Простыня под ладонями была прохладной, слегка влажной от его собственной испарины. Он положил ладони на белье рядом с бедрами и постарался выдохнуть длинно, как Нанами учил в тире. Сквозь полуопущенные ресницы он увидел, как глаза Нанами потемнели еще на тон, разгораясь голодным огнем. В глубине зрачков эксперта плескалось откровенное, звериное удовольствие от того, как легко и безропотно Годжо выполняет его приказы.       — Хорошо, — отметил Нанами. — Видишь, как быстро ты учишься, когда хочешь.       Он наклонился, и его губы коснулись виска Годжо, потом краешка уха, не целуя по-настоящему, просто отмечая территорию короткими, легкими прикосновениями. Большая ладонь Нанами легла мальчику на живот поверх черного хлопка. Годжо втянул живот, рефлекторно подбираясь, и ладонь прижалась чуть сильнее, заставляя его расслабить мышцы обратно.       — Не прячься, — пробормотал Нанами ему в висок. — Я не собираюсь спешить. Чем больше ты сжимаешься, тем дольше все займет. Ты ведь умный мальчик, Сатору. Ты быстро поймешь логику.       Годжо застонал, не от прикосновения, а от слов. От этого «умный мальчик», произнесенного тем же тоном, которым Нанами обычно отчитывал его за неправильно оформленный рапорт. Ладонь Нанами поползла вверх по животу мальчика, забирая с собой ткань футболки, обнажая полоску бледной кожи. Воздух в комнате коснулся живота Годжо, и тот вздрогнул всем телом.       — Здесь у тебя бьется слишком быстро, — заметил Нанами, прижимая ладонь к месту, где пульс отдавался прямо под кожей. — Смотри сам. Сто двадцать ударов, может, больше. Ты в таком состоянии после трех кругов в спортзале не бываешь.       Годжо посмотрел на него с беспомощным ужасом. Нанами действительно превращал прелюдию в практическое занятие. И это было хуже всего, потому что Годжо чувствовал, как от каждого такого комментария его собственное тело реагирует еще сильнее.       — Прекратите, — его голос сорвался на хрип. — Нанами-сан, пожалуйста. Не говорите вслух такие вещи.       — Кенто, — мягко поправил он. — В этой комнате — Кенто. Ты это уже один раз произнес, и тебе понравилось. Повтори.       Годжо шумно сглотнул. Внутри у него все горело от стыда, и одновременно стыд этот был почему-то самой возбуждающей частью всего происходящего. Он попытался отвести глаза, но Нанами свободной рукой взял его за подбородок, не давая отвернуться.       — Кенто, — выдавил Годжо едва слышно.       — Громче. Я не должен напрягать слух, чтобы тебя услышать.       Годжо втянул воздух, чувствуя, как горло сжимается от напряжения. Он заставил себя разжать челюсть, проглотить ком стыда и страха, и представить, что внутри него не осталось ничего, кроме этого имени. Нанами нависал над ним неумолимой тенью.       — Кенто.       — Хорошо. Каждый раз, когда тебе будет слишком стыдно произнести что-то вслух, ты будешь произносить именно это.       Годжо молча кивнул. На большее его сейчас не хватало.       Нанами задрал футболку выше, до самых ребер, обнажая бледную грудь и плоский живот Годжо. Он оставил ее скомканной на ключицах, словно специально, чтобы мальчик чувствовал себя наполовину раздетым, неуютно открытым. Нанами склонился над ним и провел губами по линии нижнего ребра. Жесткая дневная щетина царапнула чувствительную кожу, и Годжо дернулся под ним.       — Тише, ты слишком громко реагируешь. Это интересно. Тебя так легко вывести из равновесия одной щетиной?       — Я не... — начал Годжо и тут же замолчал, потому что Нанами повторил движение, на этот раз ниже, у самой кромки спортивных штанов, и мальчик едва не выгнулся с кровати. Ладонь Нанами на его боку придержала его на месте.       — Не двигайся, — тихо приказал он. — Ты помнишь правило. Если ты будешь дергаться каждый раз, мне придется тебя удерживать руками, и тогда у меня будут заняты обе. А я планирую использовать их по-другому.       Голос его был все тем же ровным баритоном, почти равнодушным. Именно эта ровность сводила Годжо с ума. Он сжал зубы и постарался дышать через нос, считая выдохи. Один. Два. Три. На четвертом Нанами наконец-то поднялся и накрыл его рот своими губами. Поцелуй на этот раз был совершенно другим, не той осторожной разведкой, что в гостиной. Он вел языком по нижней губе мальчика, прикусывал ее, отпускал, снова возвращался. Он целовал так, словно у него действительно была вся ночь, и каждая ее минута была уже расписана. Годжо всхлипывающе стонал ему в рот, его руки легли на плечи детектива. Он попытался подтянуть Нанами к себе ближе, всем телом, и в ту же секунду понял, насколько бесполезна эта попытка. Нанами был тяжелее и шире, и сдвинуть его можно было только с его собственного разрешения. Он оторвался от его рта, и Годжо невольно потянулся за ним, как ребенок за отнятой игрушкой. Нанами усмехнулся, прижал большой палец к его припухшим губам и заставил их приоткрыться.       — Открой рот, — попросил он. — Только чуть-чуть. Вот так.       Большой палец Нанами скользнул внутрь, лег на язык. Мальчик издал короткий, влажный звук, и его веки взлетели вверх. Простая, грубая по своей сути вещь оказалась чем-то, к чему он совершенно не был готов. Его собственный рот, послушно принимающий чужой палец, показался ему сейчас самой непристойной частью его тела.       — Закрой губы вокруг, — скомандовал Нанами тем же ровным тоном. — Не сжимай зубами. Просто держи.       Губы Годжо сомкнулись на пальце Нанами, и он замер, не зная, что делать дальше. Слюна собралась во рту, ему хотелось сглотнуть, но это казалось каким-то особенно стыдным. Нанами наблюдал за ним сверху, и в его взгляде было столько спокойной, темной жажды, что Годжо почувствовал, как у него горят даже мочки ушей.       — Дыши через нос, — подсказал Нанами. — И не смотри на меня так, словно я тебя пытаю. Я только начал.       Палец двинулся, чуть глубже, потом обратно, очень медленно, изучая, и Годжо понял с запозданием, что это именно то, о чем он фантазировал все это время. Длинные пальцы Нанами, его длинные пальцы во рту. Та самая мысль, что просыпалась у него по ночам, теперь оказалась реальностью, и реальность эта была в десяток раз мучительнее. Нанами очерчивал свободной ладонью круг по внутренней стороне бедра Годжо. Держась подальше от паха, но достаточно близко, чтобы каждое движение отдавалось по телу. Годжо сдавленно всхлипнул и сжал губы сильнее. Нанами тут же убрал палец на сантиметр, наказывая за нарушение правила.       — Я сказал, не сжимать, — напомнил он. — Расслабь челюсть. Это не сложно.       Годжо тихо заскулил, но послушался. Палец вернулся обратно, и на этот раз Нанами держал его глубже, давя на язык сильнее. Ладонь на бедре мальчика поднялась выше, очертила еще один медленный круг, и Годжо почувствовал, как у него темнеет в глазах.       — Видишь, как просто. Ты способный. Ты всегда был способный. Тебя просто никто никогда не учил правильно.       Годжо застонал. Нанами медленно вытянул палец изо рта, провел им по припухшим губам и опустился ниже, очерчивая линию подбородка. На груди палец остановился. Он сжал сосок поверх задранной футболки, и Годжо выгнулся, рвано вскрикнув.       — Я говорил тебе не двигаться. Это уже второе нарушение за вечер. Ты ведь понимаешь, что у действий есть последствия?       — Понимаю, — выдохнул Годжо. Его голос звучал хрипло. — Кенто. Пожалуйста.       — Пожалуйста — что?       Мальчик открыл глаза. Перед ним нависало лицо Нанами, очень близко, и в темноте его глаза казались черными.       — Я не знаю, — честно прошептал Годжо. — Я никогда так не делал. Я ничего не умею правильно. Скажите мне, что делать.       Внутри Нанами все оборвалось.       Годжо в жизни оказался ярче любой фантазии, которую Нанами позволял себе в ночи — там, в тишине квартиры, он мог представить многое. Но даже в самом смелом воображении у Годжо не горели глаза так отчаянно, и голос не ломался на полуслове, вымаливая разврат дрожащими губами. В эту секунду, с волосами разметавшимися по темной простыне, с припухшими губами и влажными ресницами, Годжо выглядел как падший ангел — тот, кто когда-то обитал где-то на недосягаемых вершинах, а теперь лежал перед Нанами, умоляя о грязи и грехе, о том, чтобы его осквернили и перепачкали собой до костей. Нанами хотелось с ним все. Хотелось заставить мальчика хныкать и плакать, размазывая слезы по пылающим щекам. Хотелось довести его до состояния, когда боль и удовольствие перестают различаться, сливаясь в один тягучий крик. Ему хотелось увидеть, как Годжо теряется в собственных ощущениях — забывает, где находится, как его зовут, помня только тяжесть ладоней и жар чужого дыхания. И больше всего на свете Нанами хотелось стереть из памяти этого мальчика весь его неудачный, торопливый опыт — неловкие руки, секундное удовлетворение, не оставившее после себя ничего, кроме разочарования и неуверенности. Он хотел заменить каждое плохое воспоминание собой, вписать свое имя поверх чужого, стертого до дыр, чтобы Годжо больше никогда ни о ком не думал, кроме него.       — Хорошо, что ты это сказал, — тихо ответил Нанами. — Я научу тебя всему, Сатору.