Глава 9

      Раннее утро проникало в спальню острыми лезвиями света сквозь жалюзи. Конец мая накалил погоду до состояния, когда тени не спасают, и даже в этот час за окном не было живительной прохлады. Монотонный гул кондиционера, работающего на максимальной мощности, служил единственным барьером между микроклиматом квартиры и удушающей влажностью улицы. Нанами лежал на спине, глядя в белый потолок, и слушал звук, которого в этой комнате не было уже очень давно, — размеренное дыхание другого человека. На темных графитовых простынях, бессовестно скомкав половину одеяла, спал Годжо. Солнечные лучи скользили по разметавшимся по подушке светлым волосам, зажигая в них золотистое свечение, которое делало мальчика похожим на выцветший сон о чем-то невозвратном. Нанами повернул голову, изучая лицо Годжо с той болезненной внимательностью, на которую он редко себе позволял тратить время. Они добрались до постели только ближе к четырем утра, когда город за окнами уже начал подсвечиваться первыми проблесками рассвета. Последние два часа перед этим Годжо крупно дрожал, зарывшись лицом в подушку, и Нанами, сам едва держась на ногах, гладил его по спине, пока дыхание мальчика не выровнялось. Глядя на безмятежное, по-детски открытое лицо Годжо, он чувствовал, как его выверенная жизнь, построенная по кирпичику, рассыпается в прах.       Он медленно, стараясь не потревожить скрип матраса, поднялся с кровати. Мышцы спины и бедер отзывались тянущей болью — сказывался возраст и интенсивность прошедшей ночи. Он прошел в ванную комнату, не включая верхний свет, ограничившись тусклой подсветкой над зеркалом. Посмотрел на себя в отражение, замечая следы, которых не было еще вчера: царапины на плечах и россыпь укусов, делавшая его похожим на карту чужой одержимости. Нанами провел подушечкой большого пальца по самому яркому следу — прямо над ключицей, там, где обычно плотно застегивался воротник рубашек, красовалась рваная отметина. Годжо кусался. В моменты напряжения, когда его тело сводило от перегрузки, мальчик цеплялся за детектива с животной силой. Его зубы впивались в загорелую кожу Нанами, оставляя красно-фиолетовые полумесяцы. Годжо пытался клеймить то, что теперь считал своим. Он хотел оставить доказательство, хотел убедиться: даже когда они наденут свои строгие костюмы и вернутся в кабинет, Нанами будет физически ощущать его присутствие. «Жадный мальчишка», — подумал Нанами, губы его дрогнули в улыбке.       Он смотрел на эти метки, и в его груди распускалось понимание масштабов произошедшего. На протяжении многих месяцев, с того самого промозглого осеннего дня, когда Годжо появился в их отделе, Нанами вел изматывающую войну с самим собой. Он наблюдал за тем, как этот шумный мальчик заполняет собой все пространство. Видел его гениальность, скрытую уязвимость, потребность во внимании. И хотел его. Хотел так сильно, что по ночам жажда превращалась в пытку. Но между ними стояла стена из тринадцати лет разницы в возрасте, уставных правил и диагноза, который Нанами носил в себе как неразорвавшуюся мину. Эксперт был уверен: его мрачный багаж и потребность в тотальном контроле только сломают этого хрупкого ребенка. Как мог наследник клана Годжо, привыкший к роскоши и вседозволенности, захотеть сломанного ветерана, чья жизнь состояла из старых архивов и бессонницы? Ответ оказался до пугающего простым. Годжо не просто захотел его — он нуждался именно в этой жесткости. Ему не нужны были романтические иллюзии. Ему нужен был якорь, способный удержать его разум на месте. Осознание того, что его темные инстинкты не отпугнули мальчика, а стали для него спасением, переворачивало картину мира Нанами с ног на голову.       Нанами вернулся в спальню. Он подошел к высокому шкафу и достал чистую, идеально отглаженную рубашку. Застегивая пуговицы одну за другой, он остановился на самой верхней, у горла. Ткань жесткого воротника плотно прилегла к коже, царапнув свежие отметины, и он слегка поморщился. Годжо на кровати застонал сквозь сон и попытался перевернуться на живот. Движение далось ему с трудом, лицо исказилось от дискомфорта, а пальцы вцепились в простыню. Он замер в полуобороте, так и не открыв глаз — дыхание снова выровнялось. На часах было половина седьмого утра. Обычно Годжо в это время уже забрасывал его сообщениями в мессенджере, жалуясь на очередь за кофе или сломанный турникет в метро. Но сегодня мальчик не был способен даже поднять голову от подушки. Его нервная система просто отключилась, требуя долгого беспробудного восстановления.       Нанами наклонился, опираясь одной рукой о край матраса. Он подцепил край одеяла и натянул его на обнаженные плечи Годжо, скрывая синяки на светлой коже от потока прохладного воздуха из кондиционера. Запах, исходящий от подушки, был густым и откровенным. Это был запах его собственного кедрового геля для душа, смешанный с цитрусовым ароматом Годжо и металлическим оттенком пота. И этот запах подтачивал в Нанами желание немедленно снять только что надетый галстук и вернуться под простыни. Мальчик дышал через приоткрытый рот, его губы выглядели болезненно припухшими от поцелуев. Нанами мягко обвел пальцами его висок, скользя по нежной коже. Он почувствовал, как во сне Годжо едва заметно качнулся навстречу этому контакту, издав звук глубоко в горле. Его длинные пальцы, лежащие на простыне, дернулись — словно пытаясь ухватиться за ускользающее тепло.       Выйдя из квартиры, Токио обрушился на Нанами мгновенно и безжалостно. Утреннее солнце уже успело нагреть асфальт до состояния плавящейся смолы. Воздух был влажным, он оседал в легких, затрудняя дыхание. Звуки просыпающегося мегаполиса сливались в какофонию: гудки автомобилей, стрекотание строительных кранов вдалеке, бесконечные объявления из громкоговорителей у метро. Нанами шагал по узкому тротуару, направляясь к станции. Каждое движение шеи, каждый поворот головы заставляли воротник рубашки тереться о следы от укусов. Эта резкая, пульсирующая боль была контрастом удушающей жаре. Она отрезвляла, не позволяя Нанами раствориться в городской суете. Каждый раз, когда ткань задевала поврежденную кожу, в его памяти вспыхивали фрагменты прошедшей ночи: запрокинутая голова Годжо, пальцы, судорожно сжимающие плечи Нанами.       Он достал смартфон из кармана пиджака и открыл рабочий чат. Быстро набрал сообщение для начальника управления: «Младший инспектор Годжо сегодня отсутствует по состоянию здоровья. Я беру ответственность за распределение его задач на себя». Ответ от Яги пришел через полторы минуты. Короткое согласие, без лишних вопросов и уточнений. Начальник управления обладал достаточным жизненным опытом, чтобы не лезть в те процессы внутри отдела нераскрытых дел, которые не угрожали безопасности расследований. Хигурума наверняка тоже все поймет, как только увидит пустой стол. У бывшего прокурора был острый нюх на изменения в расстановке сил. Он еще не знал, что именно наблюдательность Хигурумы, его привычка замечать то, что другие предпочитают не видеть, и погубит Нанами — заставив однажды сделать выбор, от которого уже не будет пути назад.

***

      На четвертом этаже кондиционер, установленный еще в прошлом десятилетии, издавал надсадный гул. Он не столько охлаждал воздух, сколько перемешивал в кабинете запахи нагретого пластика, кофейной гущи и бумажной пыли. Нанами сидел за рабочим столом, скрестив руки на груди. Он изучал распечатки, разложенные перед ним ровными стопками. Внешне он выглядел как обычно: идеально завязанный галстук, отстраненное выражение лица. Но каждый раз, когда он поворачивал голову, воротник рубашки болезненно терся о воспаленные следы на шее. За соседним столом Хигурума методично уничтожал клавиатуру своего ноутбука. На переносице блестели тонкие очки для чтения, которые он надевал только при работе с большими объемами текста. Последние три часа они пытались разобраться с массивом данных, полученным после взлома серверов клиники в префектуре Канагава. Отдел кибербезопасности управления не смог пробить шифр, сославшись на нехватку мощностей. Поэтому Хигуруме пришлось задействовать свои старые, не совсем легальные связи в прокуратуре, чтобы вытащить хотя бы часть файлов. Результатом стала выгрузка телефонной книги — списка контактов для связи с VIP-клиентами аукциона. Эта тонкая нить стала тем единственным, за что они собирались тянуть: слишком много крови и денег крутилось вокруг этих номеров, чтобы позволить им оборваться.       — Они использовали динамическое шифрование, — произнес Хигурума. — Но алгоритм дал сбой на одном повторяющемся паттерне. Один и тот же номер всплывает в логах транзакций и в списке контактов для экстренной связи на случай эвакуации.       — Кому принадлежит номер? — Нанами отпил остывший кофе из кружки.       Принтер в углу кабинета заскрежетал, выплевывая лист с единственной строчкой текста.       — Акира Оябу, — ответил Хигурума, бросая бумагу на стол Нанами. — Номер зарегистрирован на одну из подставных строительных компаний, которая напрямую подчиняется Оябу. Это глава клана Амагай.       Нанами почувствовал, как внутри него мгновенно мобилизовались старые армейские рефлексы.       Имя Амагай было известно любому полицейскому в Токио. Оно означало красную зону — территорию, на которую система правосудия предпочитала не заходить без крайней необходимости. Клан Амагай был одной из трех крупнейших группировок якудза в Иокогаме. Они контролировали порты, теневую логистику и часть нелегального игорного бизнеса в префектуре.       — Это их территория, — произнес Нанами. — Клиника находится в Канагаве. Портовые ангары, где они держали детей перед аукционом, были в Синдзюку. Это стык территорий — граница между юрисдикцией Токийского управления и зоной влияния якудза.       — У полиции Токио есть негласное соглашение с синдикатами. Мы не лезем в их бизнес, пока они не устраивают кровавую бойню на наших улицах. Это холодная война, балансирующая на взаимном нейтралитете. Никто не хочет нарушать этот баланс.       — Если мы официально заявим, что клиника в Канагаве связана с кланом, Яга закроет дело, — произнес Нанами. — Начальник управления не станет рисковать полномасштабной войной с якудза из-за одного неподтвержденного номера телефона.       — Именно поэтому мы не будем заявлять об этом официально, — сказал Хигурума. — Оябу — старая школа. Он не занимается торговлей детьми. Это нестабильный бизнес, который привлекает слишком много внимания. Если его номер фигурирует в списках Кендзяку, значит, клиника либо платит клану процент за молчание, либо кто-то в верхушке ведет двойную игру за спиной Оябу.       — Ты предлагаешь спровоцировать конфликт внутри клана, — произнес Нанами.       — Я предлагаю использовать их паранойю, — поправил его Хигурума. Он подошел к кулеру с водой и наполнил пластиковый стаканчик. Пузырьки воздуха с бульканьем поднялись к поверхности бутыли. — Если мы сольем информацию о том, что Кендзяку использует их территорию для содержания нелегального аукциона, Оябу сам уничтожит эту клинику. Нам останется только зайти на пепелище и собрать доказательства. Никаких официальных ордеров, никаких проблем с юрисдикцией.       План был рискованным. Он больше подходил для методов работы самих якудза, чем для офицеров Главного управления. Но Нанами понимал: в игре против такого человека, как Кендзяку, следование правилам означает поражение.       Он потянулся к клавиатуре, чтобы открыть зашифрованный канал связи для сбора данных по внутренней структуре клана Амагай. Однако тишину кабинета нарушил не стук клавиш, а звук, с которым Хигурума раздавил пустой стаканчик в руке. Бывший прокурор стоял у кулера и смотрел на пустой стол младшего инспектора, заваленный фантиками и непрочитанными сводками.       — Кстати, о нашей главной проблеме, — произнес Хигурума. Его голос внезапно потерял всю деловую сухость. — Яга прислал мне копию твоего утреннего рапорта. Отгул по семейным обстоятельствам. Очень обтекаемая формулировка.       Нанами почувствовал, как мышцы его челюсти сжимаются.       — У него сенсорная перегрузка и признаки нервного истощения, — ровно ответил он, тщательно контролируя тембр своего голоса. — Он не спал нормально последние три недели, его продуктивность упала до критического минимума. Ему требовался день изоляции, чтобы восстановить когнитивные функции. Я счел его присутствие здесь сегодня нецелесообразным.       — Сенсорная перегрузка, — задумчиво повторил Хигурума. — Интересный диагноз. Особенно учитывая тот факт, что еще вчера наш инспектор был полон энергии. Я знаю Сатору. Он не берет отгулы по своей воле. Для него остаться дома — значит проиграть битву за внимание. Если он сегодня не явился на работу, значит, кто-то об этом очень настойчиво попросил. Или приказал.       Хигурума подошел к столу и оперся бедром о край столешницы. Воздух между ними сгустился, словно перед грозой.       — Я его куратор, — ответил Нанами. — В мои обязанности входит контроль за его физическим и психологическим состоянием. Если я говорю, что ему нужен отдых, значит, он берет отдых. Это вопрос дисциплины, а не его личных желаний.       Хигурума умел читать лица, замечать изменения в позе, оценивать уровень скрытого стресса. И сейчас, глядя на Нанами, он видел человека, который отчаянно защищает свою территорию. Нанами знал, что рано или поздно это вскроется — тайны такого рода не живут долго в замкнутом пространстве отдела, где каждый привык замечать детали, которые другие упускают. Но он все равно не был готов. Не к этому утреннему разговору, не к этому тяжелому взгляду, который словно говорил: «Я все вижу».       — Ты пришел на двадцать минут позже своего обычного графика, — произнес Хигурума, внезапно меняя тему. — Твой пиджак застегнут на все пуговицы, несмотря на то, что в кабинете жара. И ты выглядишь уставшим, Кенто. Словно не спал всю ночь.       Он не спешил подходить ближе, позволяя тишине делать свою работу — выматывать Нанами, заставлять его нервничать.       Хигурума был ночным кошмаром для любого, кто оказывался по ту сторону допросной. Его голос не повышался, он не давил авторитетом — он просто смотрел и ждал, пока ты сам запутаешься в собственной лжи, как муха в паутине. И Нанами был близок к тому, чтобы сломаться. Он почувствовал, как по спине скользнула волна паники. Каждое движение шеи отзывалось пульсирующей болью там, где воротник терся об еще горячие следы зубов Годжо. Эта боль была его личным секретом, позорным клеймом и одновременно — единственным доказательством того, что прошлая ночь не была лихорадочным сном.       — Я работал с документами по делу клиники. Бессонница — мой постоянный спутник. Ты знаешь это лучше многих.       — Ты всегда был плохим лжецом, когда дело касалось твоих личных слабостей. Твой рапорт — это шедевр бюрократической двусмысленности, но он не выдерживает даже поверхностного допроса. Ты забрал его себе, не так ли?       Нанами не ответил. Его челюсти сжались так сильно, что в ушах зазвенело. Тень Хигурумы накрыла его, погружая в прохладный сумрак. Запах одеколона, терпкий и строгий, смешался с запахом пота и нагретой бумаги, создавая удушливую атмосферу.       В памяти всплыл январский вечер, когда они вдвоем стояли на обледенелой пожарной лестнице управления. Тогда Хигурума, глядя на то, как Нанами маниакально следит за каждым движением Годжо, первым произнес это вслух, сорвав все покровы приличия. Они заключили негласный договор, признав общую страсть к мальчику. Это было обещание разделить его, когда придет время, не превращая отдел в поле боя. И Нанами нарушил обещание, единолично присвоив себе право на первый кусок.       — Мы договаривались, что это будет общее решение, — его дыхание коснулось щеки Нанами. — Я был тем, кто заставил тебя признать, что ты хочешь его. А теперь ты прячешь его в своей квартире, как украденный вещдок, надеясь, что я не замечу.       Во взгляде Нанами не было раскаяния — только упрямая защита своей добычи. Он чувствовал, как в нем просыпается сопротивление, которое испытывал в армии, когда командир требовал невозможного. Но Хигурума не был его командиром.       Он был отражением — человеком, который знал все его потаенные углы и не боялся в них заглядывать.       — Он был на грани срыва, Хироми... Я не планировал этого. Но он смотрел на меня так, словно я был его последним шансом не утонуть. Я не мог оставить его в том вагоне метро. Я должен был заземлить его, вырвать из этого состояния любой ценой.       — И ты выбрал самый эгоистичный способ заземления из всех возможных.       Хигурума выпрямился, и его рука, быстрая и точная, взметнулась вверх. Пальцы вцепились в волосы на затылке Нанами. Жест был лишен всякой нежности — это был захват, предназначенный для того, чтобы причинить боль и заставить подчиниться. Нанами издал сдавленный звук, когда он с силой дернул его голову назад. Кожа на скальпе натянулась до предела, заставляя эксперта выгнуться в кресле, подставляя горло под безжалостный свет ламп. Спинка стула жалобно скрипнула под его весом. Нанами почувствовал, как воротничок еще сильнее впился в укусы на шее, вызывая новую вспышку боли. Хигурума не отпускал — его хватка была железной. Он заставил Нанами смотреть на себя снизу вверх, в позе, которая не оставляла места для достоинства.       По натуре Хигурума страдал от ревности, граничащей с одержимостью и душевным насилием. Он никогда не умел делиться игрушками в детстве, не научился делить внимание в юности, а теперь, в зрелом возрасте, эта черта превратилась в давящий инстинкт, который он подавлял годами самодисциплины. Идеалистские идеи о том, что чувства можно дробить на троих, казались ему изначально ложной надеждой, за которую он ухватился только потому, что хотел Нанами ничуть не меньше, чем хотел Годжо. А потому, узнав, что они сблизились за его спиной, отбросив Хигуруму как ненужный элемент, он почувствовал не горечь, а глухую ярость, направленную на них обоих. На Нанами — за то, что нарушил слово, на Годжо — за то, что позволил себя украсть.       — Ты солгал мне, — в голосе прозвучала угроза. — Ты нарушил наш уговор. Ты думал, что я проглочу ложь про отгул?       Адреналин мгновенно ударил в кровь, разнося по телу электризующий поток, заставив мышцы Нанами напрячься в готовности к рывку. Он осознавал, что мог бы вырваться из этой хватки в долю секунды — годы службы давали ему преимущество в силе и технике, а Хигурума оставался бывшим прокурором с жестким характером, но без специальной подготовки. Но одного яростного взгляда было достаточно, чтобы пригвоздить его к месту. Рука юриста легла на шею Нанами, прямо поверх воротничка. Большие пальцы надавили на сонную артерию, заставляя пульс участиться. Нанами закрыл глаза, отдаваясь этому грубому воздействию.       Ему было стыдно за то, что он позволил себе сорваться и забрать Годжо в одиночку. Но одновременно с этим он чувствовал облегчение от того, что с него сорвали эту маску. Ему больше не нужно было притворяться. В этом душном кабинете, среди гор бумаг и нераскрытых дел, они наконец были честны друг с другом. Он запрокинул голову, подставляясь под касание пальцев. Воротник рубашки врезался в кадык, затрудняя дыхание. Взгляд Хигурумы мгновенно зацепился за то, что Нанами так тщательно пытался скрыть все утро. Над самым краем ткани отчетливо багровели следы от зубов. Эти полумесяцы кровоподтеков были неоспоримым доказательством потери контроля, клеймом, которое мальчик оставил на безупречной броне своего наставника.       — Ты позволил ему кусать себя, — Хигурума скользнул пальцами по горячей коже Нанами, с нежностью очерчивая контур синяка. — Ты позволил этому мальчишке оставить на тебе следы, пока я оформлял ордера в прокуратуре.       — Я не планировал этого, — он сглотнул, чувствуя, как давление на шею отдается гулкими ударами в висках. — Но я не жалею ни об одной секунде прошедшей ночи. И если бы мне пришлось выбирать снова, я бы снова запер его в своей квартире.       Лицо Хигурумы исказила гримаса, в которой ярость смешалась с голодом. Его рука легла на широкую грудь Нанами, сминая ткань костюма. Он больше не тратил время на допросы и обвинения. Он просто взял то, что, по его мнению, давно принадлежало ему по праву того негласного договора, заключенного ими на пожарной лестнице. Губы Хигурумы накрыли губы Нанами, вырывая из него испуганный вздох. Это не был поцелуй любовника, ищущего одобрения, или неопытного мальчика, умоляющего о контроле. Это было столкновение двух сломанных мужчин, которые слишком долго наблюдали друг за другом сквозь призму правил.       Нанами с силой потянул юриста на себя, заставляя того перенести вес и оказаться прямо между раздвинутых коленей. Губы Хигурумы скользнули по линии его челюсти. Он спустился к тому самому месту, где воротник врезался в шею. Торопливо расстегнул верхнюю пуговицу и накрыл ртом свежие укусы. Хигурума не пытался их исцелить или успокоить боль. Напротив — прикусил кожу прямо поверх багровых отметин, добавляя к следам мальчика свой собственный, более темный след. Нанами глухо вскрикнул, его спина выгнулась дугой. Кондиционер продолжал свой надрывный скрежет под потолком, но Нанами уже не слышал этого звука.       Эти шесть месяцев стали для Хигурумы бесконечной школой терпения. Он наблюдал, как Нанами каждое утро надевает свою броню — безупречно выглаженный пиджак и галстук — и идет через коридор управления так, словно ничего никогда не происходило между ними. Сидел напротив него за обедами, передавал документы, обсуждал улики, и все это время в нем тлела одна и та же не угасающая злость — за то, что не успел тогда, на лестнице, схватить этого мужчину и не отпустить, пока тот не признает очевидного. С появлением Годжо ситуация неожиданно облегчилась — мальчик стал разрядкой, через которую можно было выпустить часть напряжения, направив внимание на общий объект. Но облегчение оказалось обманчивым. Хигурума хотел не одного только Годжо.       Он хотел этого упрямого, обманчиво холодного мужчину, который сейчас рвано дышал под его руками.       — Тебе понадобилось слишком много времени, чтобы перестать сопротивляться, — пробормотал Хигурума ему в кожу. Его язык скользнул по свежему отпечатку зубов, успокаивая воспаленное место, и тут же сменился новым укусом.       Нанами все еще держал Хигуруму за талию, но хватка его перестала быть направляющей — теперь это было удержание утопающего, а не партнера. Юрист почувствовал эту перемену мгновенно. Он медленно отстранился от шеи, не выпуская волос на затылке Нанами из своей хватки, и посмотрел сверху вниз на эксперта. Светлые волосы Нанами растрепались, на висках выступила испарина, а губы припухли — не от поцелуев, а от того, что он закусывал их, пытаясь не издать ни одного звука. И в этом было самое главное. Не след, не укус, не сбившееся дыхание. А то, как этот мужчина — ветеран миротворческой миссии, человек, в одиночку выживший в шестичасовом огневом контакте, — сейчас сидел в офисном кресле с запрокинутой головой и не сопротивлялся. Не выкручивался, не превращал ситуацию в боевую дисциплину. Просто позволял себя удерживать. Хигурума почувствовал, как у него внутри что-то горячо разворачивается, словно туго свернутый свиток, который наконец отпустили.       — Посмотри на меня, Кенто.       Нанами медленно открыл глаза. Зрачки у него были расширены, веки тяжелые, и в самой глубине этих обычно непроницаемых глаз плескалось то самое, что Хигурума видел один раз в жизни — на пожарной лестнице, под желтой лампой. Он тихо выдохнул.       — Вот так, — он провел ладонью по растрепанным волосам, разглаживая их в подобие порядка. Жест получился нежным, и от этого контраста с предыдущей грубостью Нанами вздрогнул. — Видишь, как просто. Тебе не нужно было прятаться от меня.       Нанами попытался выровнять дыхание, восстановить хотя бы видимость самоконтроля, и в эту секунду его взгляд зацепился за дверь кабинета — обычную, с матовым стеклом, табличкой «Отдел нераскрытых преступлений» и незапертым замком. По коридору в это время обычно проходила уборщица. Через двадцать минут начинался обход дежурного по этажу. Курьеры из архива могли появиться без предупреждения. На стекле любой силуэт изнутри читался расплывчатой, но узнаваемой тенью.       — Хироми, — он попытался выпрямиться в кресле. — Дверь.       — Что — дверь?       Хигурума не двинулся с места, пальцы перебирали пряди у виска Нанами. Эта ленивая властность была хуже любой грубости. Юрист прекрасно слышал тревогу в его голосе, считывал напряжение в плечах, видел, как взгляд метнулся к стеклу, — и сознательно игнорировал это. Игнорировал, потому что хотел увидеть, как далеко зайдет безусловная покорность Нанами.       — Не заперта, — уточнил Нанами. — В любую секунду может зайти кто угодно.       — И?       Нанами на мгновение потерял слова. Он смотрел на Хигуруму снизу вверх, и в его голове прокручивались обрывки сценариев — открывающаяся дверь, чье-то лицо в проеме. Одно неудачное стечение обстоятельств — и вся его карьера пойдет прахом.       — Ты понимаешь, чем это закончится для нас, если кто-то...       — Я понимаю это лучше тебя, — перебил Хигурума, и его пальцы на затылке Нанами сжались. — Я бывший прокурор. Я знаю каждую статью и каждое дисциплинарное взыскание. Я знаю, как пишутся объяснительные и какие формулировки используются в служебных проверках. И именно поэтому я хочу, чтобы ты сейчас сидел смирно и доверял мне.       Хигурума поправил воротник Нанами, застегивая пуговицу. Пальцы его двигались с педантичной аккуратностью — он расправил ткань над укусами, провел ладонью по плечу, убирая складку на пиджаке. Это был не возврат к деловому виду. Это было приведение в порядок собственности, напоминание о том, кто решает, как Нанами будет выглядеть в этом кабинете.       — Видишь, — сказал Хигурума, отступая назад, чтобы оценить результат. — Никто не зафиксирует ничего, что потребовало бы объяснений. Если кто-то войдет прямо сейчас, он увидит двух коллег за обсуждением рапорта. Я в этом гораздо лучше тебя, Кенто. Тебе не нужно беспокоиться о двери. Беспокоиться обо всем — это моя работа.       Внутри Нанами боролись две силы — старая, военная, требовавшая немедленно встать и восстановить дистанцию, — и другая, новая, которая впервые за двадцать с лишним лет позволяла себе сказать «не сейчас». Он не двинулся с места. Не поправил волосы, которые Хигурума только что взлохматил. Сидел так, как его оставили, и это молчаливое подчинение говорило громче любого «да». Хигурума подошел к двери и без спешки повернул металлический рычажок замка. Вернулся к столу, опираясь бедром о столешницу.       — Вот теперь мы можем поговорить о том, что произошло между тобой и Сатору ночью. Только без лжи в рапортах. Ты расскажешь мне все. Каждую деталь. Что он говорил. Как реагировал. Где ты его трогал и как долго.       Нанами почувствовал, как кровь отлила от лица, а затем вернулась — горячей, ударной волной.       — Хироми, это не...       — Ты задолжал мне эту ночь. Ты забрал ее у меня без разрешения. Самое меньшее, что ты можешь сделать, — вернуть ее словами. Я хочу знать своего мальчика так же хорошо, как теперь знаешь его ты. И ты дашь мне эту возможность.       «Своего мальчика». Не «нашего». Хигурума произнес это так буднично, словно это был установленный факт, не подлежащий обсуждению. Нанами внезапно понял, что Хигурума злится не на то, что Нанами взял Годжо первым. Хигурума злится на то, что его не пригласили посмотреть. Это было совершенно другое чувство, и от осознания этого у Нанами пересохло во рту.       Он кивнул.       — Умница, — сказал Хигурума так тихо, и Нанами не успел даже осознать, что это обращение относится теперь к нему самому. — Начинай с самого начала. Я хочу знать, как именно ты решился.       В коридоре послышались чьи-то шаги, прошли мимо и стихли в направлении лестницы. Кондиционер захрипел и переключился на новый цикл. Нанами посмотрел на дверь, потом на собственные руки, все еще сжимающие подлокотники, и начал говорить.