Глава 10

      Мутные капли ползли по стеклам, искажая неоновые вывески соседних зданий. Годжо сидел за столом, подперев подбородок ладонью, и невидящим взглядом смотрел на монитор. Рубашка прилипла к лопаткам, а пальцы машинально перебирали металлическую скрепку. Он находился в состоянии эйфории, которая не отпускала его уже три недели. После той ночи в квартире Нанами он ожидал отчуждения, возвращения к суровым уставным правилам и слов о профессиональной ошибке. Годжо так привык к тому, что его отвергают самые близкие люди, что заранее выстроил в голове стену сарказма для защиты. Но реальность оказалась сокрушительной в своей нежности. В стенах управления Нанами оставался требовательным наставником, безжалостно чиркающим красной ручкой по рапортам. Однако под этой маской теперь скрывалась забота, направленная исключительно на Годжо. За последние несколько недель он медленно, но методично ввел в их расписание совместные обеды в скрытых от посторонних глаз раменных. Он провожал мальчика до станции, следя за тем, чтобы тот благополучно скрылся в дверях вагона. Сводящий с ума весь отдел своими выходками инспектор рядом с Нанами превращался в покорного, жадно ловящего каждое слово юношу.       Но каждый раз, когда Годжо смущенно опускал взгляд, Нанами ощущал присутствие третьего человека. Слова Хигурумы въелись в него словно кислота. Он ухаживал за мальчиком, защищал его и наслаждался влюбленностью, но делал это с постоянной оглядкой на бывшего прокурора. Они делили эту власть на двоих, даже когда Хигурумы не было рядом. Нанами слишком легко принял этот факт. Ему не приходила в голову даже мысль отказать, хотя он понимал: донести эту мысль до Годжо будет непосильной задачей. Годжо был юн и неопытен — мысль о том, что его хотят разделить двое коллег, казалась ему не просто пугающей, а невместимой, как попытка осознать масштаб галактики, глядя на нее через щель в двери. Мальчик привык быть центром вселенной, единственным объектом притяжения для любого, кто попадал в его орбиту. Идея о том, что его желание — лишь часть сложного уравнения, где у каждого из мужчин есть не имеющая к нему прямого отношения история, могла разрушить картину мира Годжо до основания.       Нанами знал это. Видел, как мальчик расцветает под взглядом, принадлежащим только ему, и как вянет, когда внимание рассеивается на других. И все равно принял условия Хигурумы без боя, потому что где-то на дне израненной психики дремало облегчение от того, что бремя выбора — кого спасать, с кем делить постель, кому отдать контроль — больше не лежит на нем одном. Хигурума решил за него. И Нанами, ветеран, переживший огонь и потери, вдруг осознал, что это единственное решение, которое он не хочет оспаривать. Они оба были терпеливы — не от природного смирения, а от привычки ждать нужного момента. Никто из них не подталкивал, не назначал сроков и не требовал разговора с Годжо — они просто продолжили работать бок о бок, зная, что мальчик сам сделает шаг, когда наиграется в свою исключительность и почувствует пустоту там, куда не хватает еще одной пары рук.       — Тебе нужно спуститься в архив и найти материалы по делу Игараси, — низкий голос Нанами заставил волоски на руках Годжо встать дыбом. — Шестой стеллаж, третья полка сверху. Она тяжелая, так что не пытайся тянуть одной рукой.       — Слушаюсь, — бодро отозвался Годжо, вскакивая со скрипучего кресла.       Его губы растянулись в широкой улыбке. Годжо знал правила их новой игры: спуститься в подвал означало не только рабочую необходимость, но и крошечное окно возможностей в их плотном графике. Спустя пару минут он уже стоял между высокими полками, и в нос ударил запах химикатов. Он нашел нужную папку, но не стал тянуться за ней, вместо этого прислонившись спиной к торцу стеллажа. Звук размеренных шагов эхом разнесся по подвалу, заставив сердце мальчика забиться в предвкушающем, рваном ритме.       Из полумрака коридора вынырнула фигура Нанами.       — Ты снова забыл про лестницу, — он остановился вплотную к Годжо.       Широкая ладонь легла на талию мальчика, прижимая его к стойке. Вторая рука Нанами скользнула по светлым волосам Годжо, заставляя его запрокинуть голову. Годжо выдохнул, его руки сами собой взметнулись вверх, цепляясь за плечи детектива.       — Я ждал, когда вы придете и поможете мне. Папка выглядит тяжелой для бедного младшего инспектора.       Нанами не стал отвечать на эту слабую попытку флирта. Он наклонился и накрыл губы мальчика своими, обрывая все дальнейшие слова. Годжо издал сдавленный звук, полностью растворяясь в ощущении. Он приоткрыл рот, позволяя языку Нанами проникнуть внутрь, и всем телом подался вперед, ища большего контакта. Грубый металл стеллажа больно впивался в лопатки, но этот дискомфорт лишь усиливал остроту момента. Нанами целовал его неторопливо, словно у них в запасе была целая вечность, а не жалкие пять минут до обхода дежурного. Его большой палец гладил горячую скулу Годжо, успокаивая пульс, гулко отдающий в висках. Для Годжо эти украденные минуты в подвалах или пустых лифтах стали смыслом каждого рабочего дня. Он был ослеплен этой нежностью, контрастом между суровым следователем на виду у всех и мужчиной, который бережно касался его припухших губ.       — Нам пора, — произнес Нанами, нехотя отрываясь от мальчика. Его дыхание было сбитым, а в глазах плескались искры. — Хигурума ждет эти документы для оформления прокурорского запроса. Приведи себя в порядок.       Нанами сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, и потянулся к верхней полке. Годжо задержался у стеллажа, смотря ему вслед так, как смотрят на закат, который не хотят отпускать, — с тихим восторгом, от которого перехватывает дыхание.       Они вернулись в кабинет с разницей в три минуты, чтобы не привлекать лишнего внимания.       За столом, окруженный стопками документов, сидел Хигурума.       — Вы как раз вовремя. Положите коробку на край стола. Мне нужны протоколы первичного осмотра из этой папки.       Годжо наклонился, чтобы поправить крышку. Воротник его рубашки сдвинулся в сторону, открывая вид на бледную ключицу. Накануне вечером Нанами оставил там небольшую, но отчетливую отметину, которую Годжо весь день скрывал под одеждой. Хигурума перестал печатать. Его проницательные глаза на долю секунды остановились на этой отметине. Взгляд его был острым, как скальпель хирурга, препарирующего пациента. Он увидел не только сам след. Он увидел покрасневшие губы Годжо, расширенные зрачки и ту расслабленную, кошачью грацию движений, которая появляется у людей после тряски адреналина.       — У тебя растрепались волосы на затылке, — заметил Хигурума. Он коснулся прядей мальчика, приглаживая их.       Годжо в ответ беспечно рассмеялся, поправляя прическу. Он был настолько погружен в свои мысли о Нанами, что совершенно не заметил, как пальцы юриста на долю секунды задержались у самого основания его шеи, касаясь нежной кожи.       — В архиве жуткий сквозняк, — соврал он, ничуть не смутившись. — Этот кондиционер просто убивает мою продуктивность.       Младший инспектор легкой походкой направился к столику с кофеваркой и чайником. Он весело насвистывал мелодию, уверенный в том, что их с Нанами тайна надежно скрыта от всего мира. Годжо не обладал инстинктами жертвы. Он никогда не смотрел в спину тем, кого считал своими союзниками, и эта юношеская наивность стала его главной ошибкой в этом кабинете.       Хигурума не испытывал злости на Годжо за его слепоту. Напротив, эта слепота была ему выгодна. Годжо искренне верил, что его роман с Нанами — это закрытая книга для двоих. Он не замечал, как бывший прокурор методично выстраивает вокруг них свою собственную невидимую архитектуру власти. Хигурума не торопился затягивать петлю, но мальчик уже вошел в нее сам.       За пределами их токийского пузыря, в кабинетах Иокогамы разворачивалась совершенно иная драма. Хигурума оказался человеком, который не бросает слов на ветер, особенно когда дело касается чужих жизней. Он пообещал устроить слив информации клану Амагай, и он выполнил это с изяществом. Юрист не стал использовать полицейские каналы связи, которые отслеживались службой безопасности. Он ударил по самому уязвимому месту любой криминальной структуры — по паранойе ее старых лидеров.       В особняке, скрытом за высокими заборами, советник клана Амагай получил неприметный почтовый конверт. Старик Ямамото, отвечающий за внешние связи и безопасность казны, лично вскрыл плотную бумагу ножом для писем. Внутри не было ни угроз, ни требований выкупа, ни обратного адреса. Лишь несколько листов, распечатанных на дешевом принтере. Первый лист содержал таблицу: номера морских контейнеров, даты их прибытия в порт Синдзюку и время разгрузки. Эти данные совпадали с графиком работы логистической компании, которую клан использовал для своих темных дел. Вторым документом в стопке оказалась копия банковского платежного поручения. Цифры на ней были астрономическими, а маршрут перевода — извилистым, но предельно ясным для опытного взгляда. Частная клиника в префектуре Канагава, занимающаяся пластической хирургией, регулярно переводила колоссальные суммы на офшорный счет. Этот счет принадлежал племяннику одного из самых влиятельных капитанов клана Амагай. Картина, вырисовывающаяся из этих бумаг, была предельно однозначной: кто-то внутри клана организовал на их территории нелегальный перевалочный пункт для Кендзяку и брал за это огромные деньги, скрывая прибыль от верхушки синдиката.       У Ямамото не возникло ни тени подозрения о полицейской провокации — использование сленга осведомителей и точность финансовых проводок кричали о том, что информацию слил кто-то из своих. Крыса в рядах клана. Для старой школы якудза предательство и утаивание денег считались преступлениями, которые смывались только показательными казнями. Механизм, запущенный Хигурумой из полицейского кабинета, пришел в действие. В ту же ночь в портовых районах началась зачистка. Несколько внедорожников подъехали к клубу, принадлежащему заподозренному капитану. Звуки ударов и крики тонули в шуме дождя. Племянника, на чей счет поступали деньги из Канагавы, вытащили из постели и увезли в неизвестном направлении. К утру его обезображенное тело обнаружили на свалке автомобилей — без нескольких пальцев и с выжженным клеймом на груди.       Клан Амагай начал пожирать сам себя, пытаясь выкорчевать предательство.       Атмосфера страха и подозрительности мгновенно парализовала работу логистической сети Кендзяку. Никто из капитанов якудза больше не доверял своим подчиненным, любые операции с «эксклюзивным товаром» были экстренно заморожены. Сеть подпольных клиник оказалась отрезана от своего криминального покровительства, оставшись без защиты и каналов финансирования. Хигурума не просто разрушил инфраструктуру работорговцев — он заставил синдикат сделать грязную работу за полицию. Теперь клан нуждался в гарантиях безопасности, и единственным способом остановить внутреннюю резню было найти виновника этой утечки. Они знали: чем дольше клан Амагай вытрясает предателя из собственных рядов, тем больше шансов, что Кендзяку попытается воспользоваться хаосом и перебросить активы в другое место. А любое движение в темноте — это тень, которую можно засечь.       — Обстановка в Иокогаме накаляется, — произнес Хигурума. — За последние сорок восемь часов зафиксировано три случая похищения людей, связанных с Амагай. Два трупа со следами внутренних разборок обнаружены в портовой зоне.       Нанами прекрасно понимал масштаб катастрофы, которую они организовали чужими руками. Кровь этих людей, пусть и преступников, косвенно лежала на их совести. Но правила игры Кендзяку не оставляли места для чистого правосудия.       — Если Ямамото перекрыл кислород капитанам, сеть в Канагаве сейчас изолирована. Вопрос только в том, сколько времени потребуется советнику клана, чтобы понять, что его столкнули лбами с Кендзяку намеренно.       Годжо оперся бедром о край стола, внимательно слушая старших детективов. Он не знал про анонимное письмо и про то, как именно Хигурума заставил якудза вцепиться друг другу в глотки. Для Годжо это выглядело как блестящая аналитическая удача отдела. Он с гордостью смотрел на коллег, искренне веря, что работает с лучшими следователями в стране. Его глаза сияли детским восхищением, и этот чистый взгляд вызывал у Хигурумы нечто, похожее на укол извращенной нежности.       — Ямамото не дурак, — ответил Хигурума. — Он скоро осознает, что утечка была слишком идеальной. Клан не сможет найти крысу, потому что ее не существует. Паранойя достигнет критической массы, и тогда им понадобится внешний арбитр.       — Они придут к полиции, — голос Годжо звенел от предвкушения настоящей оперативной работы. — Они попытаются купить информацию о том, кто на самом деле подставил племянника капитана. Это наш шанс взять их за горло.       — Якудза не приходят к полиции с просьбами, — произнес Нанами. — Если они решат выйти на контакт, это будет сделано через неофициальные каналы. И тот, кто пойдет на эту встречу, окажется под прицелом как синдиката, так и службы безопасности.       Якудза давно заключили с властями неудобный мир — балансирующий на грани взаимного недоверия и готовый в любую секунду развязаться в гражданскую войну на многолюдных улицах Токио. Ни один из кланов не хотел идти на поклон к тем, кого всю жизнь считал врагами, потому что это означало бы утрату влияния и цепочку унизительных уступок. Но Хигурума сплел ловушку так, что выбора у них не осталось: либо они перережут друг друга в панике, ослабляя клан до состояния, когда его добьют конкуренты, либо придут к тем, у кого есть информация, и заплатят любую цену за тишину. Имея общего врага, кланы могли заручиться поддержкой полиции, пусть и по разным причинам. Даже в преступном мире торговля детьми считалась чем-то глубоко аморальным, бизнесом, который марал репутацию любого, кто вступал с ним в сговор. А для якудза, чья власть держалась на молчаливом согласии снизу, прикрывать такое означало рисковать всем — потерей доходов и уважением тех, кто платил им за стабильность.       Обыск обнажил паутину предприятий, разбросанных по всей префектуре: частные лаборатории с поддельными лицензиями, пансионаты для послеоперационной реабилитации «гостей», транспортные компании, перевозившие биоматериал под видом скоропортящихся продуктов. На изучение этой разветвленной сети ушло неприлично много времени — каждый допрос тянул за собой ниточку к еще одному адресу и новому подставному владельцу. Пока эксперты расшифровывали файлы и прокуроры согласовывали ордера, синдикат не сидел сложа руки — он спешно сворачивал уцелевшие точки и перемещался в другую, более скрытую часть города, в промышленные кварталы, где полицейские патрули появлялись раз в неделю. Каждое сообщение о подозрительной активности превращалось в осаду: брошенные склады с медицинским оборудованием, съемные квартиры с чужими документами на столах. Кендзяку вынужден был притихнуть. Подпольный мир Токио замер в напряжении, словно перед взрывом.       Клубы, в которые ранее пускали несовершеннолетних, теперь были под лупой. Полиция ожидала, что Кендзяку вернется к проверенному способу вербовки, но Нанами не тешил себя этой догадкой. Кендзяку, судя по всем тем крупицам информации и составленному психологическому портрету, не был глуп — он вряд ли сунется в ту же дыру, где его уже засекли однажды. Он сменит тактику — уйдет в сегменты, где полицейская оптика слепа, а жертвы не вызывают такого общественного резонанса, как дети. Хигурума тоже знал это, но молчал, позволяя отделу тратить ресурсы на прочесывание клубов. Потому что настоящая охота начинается тогда, когда зверь перестает верить в свою безопасность и делает рискованный шаг на новую территорию.

***

      Ливень обрушился на город с яростью, присущей только сезону цую. Тяжелые капли с глухим стуком разбивались о гранитные ступени Главного управления полиции, превращая горизонт в марево. Воздух был пропитан запахом мокрого бетона и той специфической городской сырости, которая проникает под одежду. Годжо стоял у края козырька, вжимаясь спиной в стекло автоматических дверей, и с отчаянием смотрел на стену воды перед собой. Его тонкая рубашка, которую он так тщательно выбирал утром, уже начала впитывать влагу из воздуха. Он то и дело оглядывался на лифтовый холл, надеясь уловить знакомую фигуру в бежевом костюме. Нанами обещал закончить к шести, но стрелка часов на стене уже перевалила за половину седьмого, а телефон в кармане хранил угрюмое молчание. «Он придет, просто нужно еще немного подождать», — крутилась в голове упрямая мысль.       За эти несколько недель он привык к тому, как Нанами провожает его до дома. Они расставались на платформе, когда вечерний экспресс увозил Годжо в другой конец города, и последние минуты всегда превращались в пытку: поцелуй под прикрытием колонны, короткий и жадный, сбившееся дыхание и пальцы, которые не хотели отпускать рукав пиджака. Потом двери закрывались, поезд трогался, и Годжо смотрел сквозь окно на удаляющуюся фигуру старшего детектива, чувствуя, как в груди разливается щемящая тоска, которая заставляла его ненавидеть каждый километр между их домами. Теперь Годжо стоял под козырьком, и никак не мог заставить себя поверить, что вечер, обещавший закончиться чужими губами на своей шее, догорает впустую.       Двери разъехались с шипением. Годжо обернулся, заготовив язвительную тираду про опоздание, но слова застряли в горле. Перед ним стоял Хигурума. Бывший прокурор выглядел безупречно, несмотря на конец рабочего дня, в руке он держал трость-зонт.       — Забывчивость — плохая черта для инспектора, Сатору. Особенно когда природа не склонна к компромиссам.       Темные глаза Хигурумы были прикованы к лицу мальчика, читая каждую тень сомнения. Годжо попытался придать своему лицу выражение беспечного безразличия, но влажная рубашка и растрепанные волосы выдавали его беспомощность.       — Я не проверял прогноз погоды. Думал переждать ливень в архиве, — он выдавил из себя слабую улыбку.       Хигурума наклонил голову, и свет ламп отразился в стеклах его очков, скрывая на мгновение выражение глаз. Он сделал еще один шаг вперед, так что Годжо почувствовал тонкий аромат его парфюма — запах кедра и дорогого табака.       — У Кенто возникли сложности с протоколами, и он вряд ли освободится в ближайшие два часа, — Хигурума произнес это имя так обыденно, но Годжо ощутил, как за этим спокойствием скрывается нечто тяжелое. — Моя машина на парковке, я отвезу тебя домой. Стоять здесь и ждать чуда — бессмысленная трата ресурсов, которую я не могу поощрять в своем отделе.       Это был приказ, облеченный в форму заботы, и Годжо почувствовал, как его воля начинает плавиться под этим напором. Он бросил последний взгляд на лифты, но те оставались неподвижными. Мысль о том, что Нанами сейчас там, наверху, занят бумагами и, возможно, даже не вспоминает о нем, отозвалась в груди резким уколом обиды.       — Но мне в другую сторону. Вам совсем не по пути, Хигурума-сан...       — Я не привык повторять свои распоряжения дважды.       Зонт раскрылся с солидным хлопком, создавая над ними купол из плотной ткани. Хигурума подтолкнул Годжо вперед, к самому краю козырька. Мальчик вздрогнул, когда первые брызги коснулись его лица, но Хигурума удерживал зонт так мастерски, что основная масса воды разбивалась о черный купол, не достигая их одежды. Под одним зонтом мир сузился до звука их шагов по лужам и шума воды, хлещущей по асфальту. Парковка была залита тусклым желтым светом фонарей. Седан был припаркован в самом дальнем углу, под раскидистым деревом, чьи ветви тяжело прогибались под тяжестью влаги. В салоне между ними воцарилась тишина. Воздух из дефлекторов начал нагреваться, но контраст температур лишь усиливал дискомфорт. Хигурума не спешил трогаться с места. Он потянулся к заднему сиденью, достал плед из темной шерсти и молча бросил его на колени Годжо.       — Вытри волосы и накинь это, — произнес он, не отрывая взгляда от залитого водой лобового стекла. — Мне не нужны твои больничные листы на столе в начале следующей недели. Кенто и так взял на себя половину твоих бумаг.       Годжо замер, его пальцы, уже коснувшиеся мягкой шерсти, дрогнули. Упоминание имени старшего детектива в таком контексте заставило его сердце пропустить удар. Он закутался в плед, пряча под ним дрожащие руки. Ткань хранила слабый запах табака, который курил юрист, и этот запах внезапно показался Годжо слишком интимным для служебной машины.       — Нанами-сан просто помогает мне с адаптацией к новым протоколам, — попытался отшутиться он. — Вы же знаете, я гений в профайлинге, но бюрократия — это мой криптонит. А он любит, чтобы все было по правилам.       — По правилам, — повторил Хигурума. Машина плавно выехала с парковки, вливаясь в поток вечернего трафика. Дворники мерно смахивали воду со стекла. — Кенто всегда был человеком правил. До недавнего времени.       Свет уличных фонарей периодически выхватывал из полумрака лицо юриста. Его выражение оставалось равнодушным, но Годжо физически ощущал, как воздух в салоне становится тяжелее. В словах Хигурумы скрывалось второе дно, темное и опасное.       — Он отличный наставник, — упрямо продолжил Годжо, чувствуя, как его ладони под пледом становятся влажными от внезапного приступа паники. — Строгий, но справедливый. Я многому у него научился за эти недели.       Хигурума рассмеялся. Это не был веселый смех, а сухой звук, которым юрист обычно встречал неумелую ложь свидетелей.       — Тебе не нужно играть со мной в эти игры, — произнес он, останавливая машину на красном сигнале светофора. — Я вижу, как ты смотришь на него. И я вижу те следы, которые он оставляет на тебе, когда вы думаете, что находитесь вне зоны видимости.       Годжо показалось, что он ослышался. Что шум дождя, рокот мотора и стук собственного сердца наложились на голос юриста с такой чудовищной помехой, что мозг достроил то, чего не было в реальности. Но Хигурума молчал и не делал попытки повторить — он просто смотрел, и этого молчаливого взгляда хватило, чтобы у Годжо внутри все оборвалось. Волна страха ударила откуда-то из солнечного сплетения, разливаясь по животу тошнотворным теплом. Хигурума знал. Знал про украденные минуты в архиве, про укусы под воротником рубашки. Картинка тайного романа, которую он выстроил в своей голове, с треском рушилась под тяжестью чужого взгляда. Внутри него боролись стыд, страх перед скандалом и обида на то, что их с Нанами тайна оказалась такой хрупкой.       — Я... вы... — попытался выдавить из себя Годжо, но слова застряли в пересохшем горле. Его дыхание сбилось, превратившись в короткие, поверхностные всхлипы. Он сжал плед в кулаках, ожидая отповеди и угрозы рапорта начальству.       — Он не рассказал мне, — сказал Хигурума, предвосхищая панику. — Кенто слишком благороден в своих заблуждениях, чтобы обсуждать это вслух. Но я не слепой, Сатору. Моя работа — замечать детали, которые люди пытаются скрыть.       — Вы собираетесь сообщить об этом Яге-сану? — тихо спросил Годжо.       — Если бы я хотел разрушить вашу карьеру, рапорт лежал бы на столе начальника управления еще три недели назад, — спокойно ответил Хигурума. — Мне не нужны служебные расследования в моем отделе.       — Вы не собираетесь писать рапорт, — повторил Годжо, и в его голосе прозвучала растерянность. Он повернул голову, пытаясь найти в лице юриста хоть какую-то зацепку или понятный мотив. — Тогда зачем вы говорите мне это сейчас? Чего вы добиваетесь?       — Я хочу, чтобы ты понял. Кенто — человек чести, но эта честь делает его слепым. Он слишком долго возводил вокруг себя стены, убеждая всех, что ему комфортно в одиночестве. А потом появился ты. Шумный мальчишка, который просто взял и снес эти стены, даже не заметив, что они там были. И вот я вижу, как он позволяет себе то, в чем отказывал себе всю жизнь.       Слова Хигурумы не звучали как обвинение. В них не было ни яда, ни упрека. Скорее, это была констатация, произнесенная с оттенком странной, затаенной нежности. Годжо совершенно не понимал, как реагировать на этот тон. Если бы юрист кричал, угрожал увольнением или читал мораль, он бы знал, как защищаться. Но эта мягкая, обволакивающая откровенность обезоруживала его полностью. Хигурума не торопил его. Он прекрасно понимал, что сейчас происходит в голове младшего инспектора. Иллюзия собственной исключительности, в которой Годжо чувствовал себя центром их общей орбиты, только что рассыпалась в прах.       — Он не одинокий, — возразил Годжо, пытаясь защитить то хрупкое, что зародилось между ним и Нанами. — У него есть вы. Вы же всегда работаете вместе. Вы понимаете его лучше, чем кто-либо другой в управлении.       — Понимать человека — не значит владеть им, — Хигурума позволил себе горькую усмешку. — Глядя на вас двоих, я ловлю себя на мысли, что совершенно не знаю, кому из вас завидовать больше.       Фраза повисла в воздухе, словно капля расплавленного свинца. Годжо перестал дышать. Его мозг, привыкший просчитывать многоходовые комбинации за доли секунды, просто отключился, не в силах обработать полученную информацию. Смысл сказанного медленно, как яд по венам, растекался по сознанию. «Завидовать Нанами, потому что у него есть я? Или завидовать мне, потому что... потому что у меня есть Нанами?» — билось в его голове. Хигурума не был сторонним наблюдателем. Он не пытался разрушить их связь из чувства долга или дисциплины. Он смотрел на них обоих с тем самым голодом, который Годжо так хорошо узнал в глазах старшего детектива. Хигурума не хотел исключать мальчика из уравнения — он хотел стать его частью.       — Вы не можете так говорить, — выдохнул Годжо, и его голос сорвался на сдавленный писк. — Вы же Хигурума-сан.       — А ты — Сатору, который думал, что может играть с огнем, не привлекая внимания тех, кто давно привык к жару. Вам не нужно прятаться от меня. Ни тебе, ни Кенто. Я не собираюсь ничего разрушать. Просто помни, что в этом кабинете нас трое. И я вижу все.       Годжо закрыл глаза, чувствуя, как кружится голова. Воздух из кондиционера обдувал горячие щеки, но не приносил облегчения. Тепло от пледа, запах парфюма Хигурумы, его низкий, проникающий под кожу голос — все сливалось в ошеломляющую смесь. Он всегда считал себя умнее других и думал, что держит ситуацию под контролем. Но сейчас, на пассажирском сиденье этого автомобиля, впервые осознал, насколько молод и неопытен по сравнению с детективами. Хигурума забросил свою сеть, и Годжо понимал, что уже бьется в ней. Остаток пути прошел в тишине, но это больше не была тишина неловкости или страха. Это было молчание человека, который осознал, что его личная вселенная расширилась, впуская в себя новую непреодолимую гравитацию.