Глава 1. Первый сеанс.

      Больничное крыло душило Гарри стойким запахом календулы, ромашки и стерильных простыней. Мадам Помфри вручила ему зелье от ушибов, проверила, не сломаны ли рёбра, строго велела лежать смирно и ушла на обед, наказав ему вести себя хорошо и не нарушать постельный режим. Он остался один.       Свет лился из высоких окон, рисуя бледные прямоугольники на каменном полу. Где-то вдалеке капала вода. Гарри смотрел в побеленный потолок и чувствовал, как внутри всё ещё дрожит та пустота, которую оставили после себя дементоры. Холод. Крик матери. И собственный беспомощный полёт вниз. Он зажмурился, стиснул зубы. Метла. Нимбус 2000. Его первая метла. Сломана в щепки.       Когда дверь с тихим скрипом отворилась, Гарри сначала не придал этому особого значения. Мадам Помфри вернулась — и хорошо. Но шаги были слишком лёгкими, слишком размеренными, не такие, как у целительницы. Он повернул голову. И первое, что он заметил — зелёный галстук с серебром. Слизерин. Внутри всё сжалось в тугой узел. Конечно, кому ещё понадобилось приходить к нему в лазарет? Не Гермионе с Роном — они пошли в библиотеку. Не Дамблдору. Не профессору Люпину. Слизеринке.       Гарри напрягся, готовясь к привычному: ухмылке, едкому замечанию, высокомерному взгляду сверху вниз. Малфой так точно не упустил бы возможности поглазеть на поверженного Поттера. А эта… он мельком скользнул взглядом по лицу — незнакомая. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, холодное спокойное лицо, серые глаза. Она не улыбалась. Это не обрадовало. Иногда насмешка честнее, чем тишина.       Она подошла ближе — и Гарри заметил, что идёт она не к его кровати. Прошла мимо, к шкафу с зельями, огляделась. Мадам Помфри не было, и это, кажется, её не устраивало.       — Здравствуй, Поттер.       Голос ровный, без издевки, но Гарри это не расслабило. Он молчал, глядя в потолок.       — Ты не знаешь, где мадам Помфри? — спросила она.       «Ты не знаешь» — без «извини», без «пожалуйста». Просто факт, будто они уже сто раз так разговаривали.       — Ушла. — буркнул Гарри, не поворачивая головы.       Он чувствовал, что она всё ещё стоит рядом. Не уходит. И это раздражало.       — Поподробнее, пожалуйста. — произнесла она, и в её голосе не было ни капли смущения. — Куда она ушла? Насколько давно? Не знаешь ли, когда вернётся?       Гарри сжал челюсть. Ему не нравилось, как спокойно она задаёт вопросы. Будто он — всего лишь источник информации, будто не ей положено чувствовать неловкость, а ему.       — На обед. — процедил он сквозь зубы. — Пять минут назад. Вернётся через плюс–минус полчаса.       Он ждал, что она скажет что-то вроде «как любезно с твоей стороны, Поттер» с малфоевской усмешкой или просто развернётся и уйдёт, но к его удивлению она кивнула.       — Спасибо. Тогда я подожду её здесь.       И прежде чем Гарри успел возразить (хотя что он мог возразить? Больничное крыло — не его личная комната), она отошла к койке через одну от его. Села на самый край. Из сумки, которую держала под мышкой, достала книгу в тёмно-синем переплёте. Перелистнула несколько страниц, нашла нужную с закладкой, и начала читать.       Гарри смотрел на неё несколько секунд, потом — несколько минут. Она не поднимала глаз, не бросала в его сторону любопытных взглядов, не ухмылялась. Просто сидела и читала, медленно переворачивая страницы. Шелест бумаги был единственным звуком в комнате. Это было странно. Очень странно. Слизеринцы не умели сидеть тихо. Они или хвастались, или язвили, или — в лучшем случае — молчаливо угрожали убить его взглядом. А эта просто… читала.       Гарри не расслабился. Ладонь под одеялом всё ещё была сжата в кулак. Но что-то в её присутствии было не таким, как он ожидал. Она не пришла насмехаться. Тогда зачем? Он не знал её имени, и не помнил, чтобы когда-либо с ней сталкивался. Обычное лицо, обычная слизеринская форма, обычная книга. Но она не уходила.       Гарри отвернулся к стене, чувствуя за спиной её тихое, ровное дыхание и лёгкий шелест страниц. В больничном крыле снова стало тихо. Прошло, наверное, минут пять, а может, и все десять. Гарри потерял счёт времени. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент — как ветер свистит в ушах, как земля стремительно приближается, как он падает вниз, а внутри — пустота, холод, и громкий крик мамы, который он так и не смог выбросить из головы.       В груди заныло. Он сел на кровати, огляделся. Слизеринка по-прежнему сидела на своём месте, уткнувшись в книгу, не смотрела на него, не обращала внимания. И это почему-то бесило ещё больше. Гарри спустил ноги с кровати, нагнулся и достал из-под койки мешок. Тот самый, в который профессор Флитвик сложила обломки «Нимбуса». Он развязал тесёмки и заглянул внутрь. Щепки. Бесполезные, мёртвые куски дерева, которые ещё недавно слушались каждого его движения.       Гарри высыпал их на ладонь, перебирая пальцами. Вот этот кусок был частью древка, а этот — от хвоста. Он помнил каждую трещинку, каждую царапину. Он даже не заметил, как его дыхание стало чаще.       — Мне жаль твою метлу.       Голос был тихим, спокойным, и таким неожиданным, что Гарри вздрогнул. Он поднял голову. Слизеринка всё так же смотрела в книгу, переворачивая страницу, даже не повернулась к нему, будто бросила эту фразу мимоходом, между двумя абзацами.       — Она, наверное, была тебе дорога. — добавила она.       Гарри почувствовал, как внутри закипает злость. Ровно та злость, которую он сдерживал с того самого момента, как она вошла сюда. Злость, которая искала выход и наконец нашла цель.       — Не нужна мне твоя жалость. — отрезал он.       Слова прозвучали резче, чем он планировал, но он не жалел. Это же слизеринка. Она пришла поглазеть, а теперь делает вид, что сочувствует? Он не купится. Она медленно подняла глаза. Впервые за всё время их разговора — или того, что можно было назвать разговором — она смотрела прямо на него. Без усмешки. Без высокомерия. Просто… изучающе.       — Жалость, — сказала она ровно, словно читала вслух. — это чувство соболезнования, которое человек испытывает к другому, осознавая его страдания или тяжёлое положение. Это проявление эмпатии, отражающее способность разделить чужую боль и откликнуться на неё.       Гарри замер. Она не отвела взгляда.       — Я не насмехаюсь над тобой, Поттер. И не пытаюсь тебя унизить за то, что ты до сих пор хранишь этот бесполезный мусор, который остался от твоей метлы.       Она замолчала и снова посмотрела в книгу. Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он ожидал чего угодно. Колкости. Ухмылки. Фразы вроде «бедненький Поттер остался без игрушки». Чего угодно, кроме… определения. Она что, прочитала это в своей книжке? Он сжал щепку в кулаке, чувствуя, как дерево впивается в ладонь. Но злость… злость куда-то ушла, но не до конца. Она всё ещё теплилась где-то внутри, готовая разгореться снова при любом удобном случае, но сейчас он просто не знал, что ответить. А она снова перевернула страницу и в больничном крыле воцарилась тишина.       Тишина затягивалась. Гарри снова смотрел в потолок, но мысли его были не о падении и не о дементорах. Они крутились вокруг одной и той же детали: почему она всё ещё здесь? Он покосился на слизеринку. Она по-прежнему сидела на краю койки, уткнувшись в свою книгу. Не бледная, не больная, не кашляла, не истекала кровью, не умирала. Выглядела совершенно здоровой, если не считать лёгкой усталости в глазах — но это могло быть что угодно, начиная от недосыпа до скуки. Тогда зачем ей мадам Помфри?       Гарри заёрзал. Ему хотелось, чтобы она ушла, не потому, что он недолюбливал слизеринцев — ладно, может, и поэтому тоже, а потому, что её присутствие мешало ему оставаться наедине со своими мыслями. Она была здесь, тихая, спокойная, и это спокойствие действовало на его нервы сильнее, чем любая колкая и презрительная насмешка. Он не выдержал спустя пару минут.       — Что тебе нужно от мадам Помфри? — спросил он резче, чем планировал.       Девушка подняла глаза от книги.       — Мне нужно бодроперцовое зелье для моей младшей сестры. — ответила она ровно. — Она простудилась под ливнем в день матча.       Она сделала паузу, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на холодную вежливость.       — Надеюсь, эта причина будет достаточно весомой, чтобы я находилась здесь.       Гарри стиснул край одеяла. В её голосе не было явного сарказма, но подтекст читался ясно: ты не мой судья, Поттер. Но он уже разогнался.       — Почему твоя сестра сама не придёт? — спросил он. — У неё ноги сломаны? Тогда ей нужно не только бодроперцовое, но и Костерост.       Он сам не знал, зачем спрашивает. Может, чтобы понять, есть ли у неё хоть какая-то уважительная причина сидеть здесь и сверлить его своим спокойствием. Может, просто чтобы спровоцировать, чтобы она наконец огрызнулась и сама ушла. Слизеринка закрыла книгу, оставив закладку между страницами, осмотрела на него в упор.       — Астория боится выйти из гостиной Слизерина. — сказала она. — Боится, что дементоры снова проникнут на территорию школы, как в день матча, и могут напасть на неё в коридоре. Она старается лишний раз не выходить. Я предлагала ей пойти вдвоём, но она всё равно боится.       Гарри моргнул. Дементоры. Конечно. Он сам совсем недавно упал с метлы из-за них. И прекрасно понимал, каково это — чувствовать страх, когда они приближаются, но он никогда не думал, что кто-то может настолько их бояться, что даже выйти из гостиной — уже подвиг. Он открыл рот, чтобы сказать… что? Что он понимает? Что ему жаль? Что ему стыдно? Но девушка его опередила.       — Ещё вопросы есть, о, великий Поттер?       Голос стал острее, а тон — холоднее.       — Извините, что порчу вам настроение своим присутствием.       Она снова раскрыла книгу и уткнулась в неё с таким видом, будто разговор был окончен. Гарри почувствовал, как уши загорелись. «О, великий Поттер» — это было уже слишком, а ведь он уже был готов извиниться. Она сказала эти слова прямо как Малфой, только без привычной малфоевской ухмылки. И от этого ещё обиднее. Он хотел огрызнуться. Сказать что-то вроде «да, пожалуйста, проваливай» или «я тебя не звал», или хотя бы буркнуть что-то невнятное и отвернуться. Но слова застряли в горле, потому что она сказала правду. Её сестра боится дементоров, настолько, что не может выйти из подземельев, а он сидит здесь, злится на какую-то слизеринку, которая просто пытается помочь родному человеку.       Гарри сжал зубы. Он всё ещё хотел, чтобы она ушла, но теперь не был уверен, что имеет на это право. Он отвернулся к стене и замолчал, а за спиной снова зашуршали страницы.       — Как тебя зовут? — спросил Гарри, не глядя на неё.       Он спросил это почти против воли. Просто чтобы заполнить тишину. Просто чтобы убедиться, что она вообще умеет говорить не только определениями из учебников. Девушка подняла глаза.       — Зачем тебе это знать?       Гарри удивился и снова сел. Он ожидал всего — холодного «Меня зовут...», высокомерного «тебе это не пригодится, Поттер», даже молчаливого игнорирования, но не вопроса.       — Мне просто интересно. — сказал он, пожав плечами.       Она закрыла книгу. Медленно. Аккуратно. И посмотрела на него так, будто он только что спросил, можно ли ему поджечь её волосы.       — Я не обязана удовлетворять твой интерес, Поттер. — холодно сказала она.       Гарри почувствовал, как в груди закипает знакомое раздражение.       — Неужели нельзя просто назвать своё имя? — процедил он. — Обязательно язвить? Все вы слизеринцы одинаковые.       Ну вот, опять. Она даже имени не сказала, а уже выводит из себя. Слизеринка не отвела взгляда.       — Твои выводы неверны, Поттер. — сказала она спокойно. — Слизеринцы не одинаковые. Они просто похожи. Совпадают во многом — например, в ценностях, мышлении, взглядах, но они не идентичные клоны друг друга. И я не «все слизеринцы», как ты выразился.       Она сделала паузу.       — Ты мог бы попросить вежливо, и я бы сказала своё имя.       Гарри фыркнул. Сарказм вырвался раньше, чем он успел его сдержать.       — О, извините, высочество всея света. Как я мог так с вами поступить? Если я паду к вашим ногам и буду просить прощения, это искупит мои грехи?       Он ожидал, что она взорвётся или уйдёт, или хотя бы сделает вид, что оскорблена, но она вздохнула.       — Я прошу к себе базовой вежливости, Поттер. Это так сложно для тебя? Ты не был со мной вежлив с самого начала.       Гарри вскинул голову.       — И где я не был вежлив?       Он же не оскорблял её, не дразнил, не обзывался. Чего ей ещё надо? Девушка сложила руки на коленях. Её голос стал тише, но от этого — только холоднее.       — Хочешь, чтобы я перечислила? — спросила она, и не дожидаясь ответа, начала загибать пальцы. — Первое. Я сказала тебе «здравствуй». Ты не поздоровался в ответ, не ответил на моё приветствие. Приветствие — это фундамент хорошего воспитания, которого, похоже, у тебя нет.       Гарри открыл рот. Закрыл. Она права. Чёрт возьми, она была права. Он действительно не ответил. Он не привык, чтобы слизеринцы с ним здоровались. Обычно они начинали сразу с издёвки. А эта сказала «здравствуй» — и он просто… проигнорировал. Стало неуютно.       — Второе. — продолжила она. — Я сидела, спокойно читала и не трогала тебя, а ты начал устраивать мне допрос, как будто я проникла на твою личную частную территорию.       Гарри дёрнул плечом. Она не трогала его. Это правда. Она вообще не смотрела в его сторону, пока он сам не начал. Он вдруг осознал, что весь этот разговор начал он. Она пришла за зельем для сестры, села в стороне, читала книгу, не лезла к нему. А он…       — Третье. — голос слизеринки стал чуть тише, но чётче. — Вместо того чтобы сказать: «Извини меня за мою грубость ранее, могу я узнать твоё имя?» — ты спросил «как тебя зовут?» без всякого «пожалуйста» и без намёка на то, что понимаешь, как себя вёл.       Гарри почувствовал, как уши начинают гореть. Извиниться за грубость. Она ждёт, что он извиниться? Но где-то глубоко внутри — так глубоко, что он не хотел это признавать — шевельнулась мысль: а она вообще-то права. Я вёл себя как… ну, как Малфой, только с другой стороны.       — Четвёртое. — проговорила она, и подняла четвёртый палец, не глядя на него. — Я сказала, что не обязана удовлетворять твой интерес, и это чистая правда. Я имею полное право не называть своё имя, если не хочу, но ты вместо того, чтобы принять это, начал переходить на факультеты. Ты чуть ли обвинил меня во всех проступках факультета змей, хотя я тебе не сказала ни одного грубого слова.       Она выдохнула. Гарри молчал. Она не сказала ни одного грубого слова. Даже когда он назвал её «высочеством всея света». Даже когда он грубил. Она просто… перечислила факты. Ему стало очень стыдно. Настоящее, липкое чувство стыда, которое поднялось откуда-то из груди и ударило в лицо. Он вдруг увидел себя со стороны: злой, взъерошенный, на койке, с щепками метлы. И она — спокойная, с книгой, которая просто ждёт зелье для больной сестры.       — А теперь скажи мне, пожалуйста, Поттер. — проговорила блондинка, и посмотрела ему прямо в глаза. — В чём я не права? Я внимательно тебя выслушаю, Поттер. И если твои аргументы будут достаточно весомы, я принесу свои извинения за резкость. Если ты принесёшь извинения мне за грубость.       Гарри открыл рот. Закрыл. У него нет аргументов. Он перебирал в голове всё, что она сказала. Пункт за пунктом. И не мог найти ни одной зацепки. Ни одной ошибки. Ни одной несправедливости. Она была права, абсолютно права. И от этого становилось только хуже. Он отвёл взгляд. Посмотрел на свои руки — они всё ещё сжимали щепку, потом на пол, потом в окно, где серое небо медленно темнело.       — Ты… — начал он и замолчал.       Голос не слушался. Скажи ей. Скажи, что она права. Скажи «извини». Это же так просто. Но слова застревали в горле, как те самые щепки от разбитой метлы. Она не ответила и не стала ждать, просто снова открыла книгу. Но Гарри заметил: она сделала это чуть тише, чем в прошлый раз.       Гарри снова смотрел на свои руки. Он всё ещё сжимал щепку. Маленький, бесполезный кусок дерева, который когда-то был частью лучшей метлы в мире. Пальцы побелели от напряжения. Она права. Чёрт возьми, она была права. Слова девушки имя, которой он до сих пор не знал, всё ещё звучали в голове, разложенные по полочкам. Первое. Второе. Третье. Четвёртое. Каждое попадало в цель с холодной точностью снайперского выстрела. Она не кричала, не оскорбляла, не унижала. Она просто сказала факты. И от этого становилось только больнее.       Гарри бросил быстрый взгляд в её сторону. Она снова читала, положив книгу на колени. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, падали на плечо. Лицо спокойное, без всякого выражения. Только брови чуть сдвинуты — то ли от сосредоточенности, то ли от того, что она всё ещё злилась. Она не выглядела злой, но Гарри почему-то знал — она зла. Она ничего ему не сделала. Ничего плохого. Не дразнила. Не насмехалась. Просто сидела и читала. А он…       Он вспомнил, как буркнул «ушла», не ответив на «здравствуй». Как спросил про сестру с вызовом, будто она должна была отчитываться. Как назвал её «высочеством всея света». Что с ним не так? В груди разрасталось тяжёлое, неприятное чувство. Не злость. Не обида. Что-то другое. Липкое. Горячее. Ему хотелось провалиться сквозь койку, сквозь каменный пол, сквозь землю — куда угодно, только бы не сидеть здесь, под её спокойным, ничего не выражающим взглядом. Он глубоко вдохнул.       — Извини меня, пожалуйста, за мою грубость. — сказал он, глядя в сторону.       Слова дались тяжело. Они царапали горло, как раскаленные иголки.       — Могу я узнать твоё имя?       Тишина длилась несколько секунд. Гарри не поднимал глаз, но чувствовал, что она смотрит на него.       — Это было сложно? — спросила девушка.       В её голосе не было издёвки, только холодное любопытство.       — Мир перевернулся от того, что ты был вежлив с слизеринкой? — продолжила блондинка.       Гарри поднял голову. Она смотрела на него из-под полуопущенных век, и в её взгляде мелькнуло что-то неуловимое — то ли насмешка, то ли усталость.       — Нет. — сказал он тихо.       — Меня зовут Дафна Гринграсс. — произнесла она. — И я не терплю к себе грубого отношения ни от кого.       Гринграсс. Фамилия ничего ему не сказала. Он не помнил, чтобы её имя всплывало в разговорах Малфоя или Панси. Может, она из тех слизеринцев, которые держатся в тени.       — Ещё раз прости. — выдохнул Гарри. — Просто у меня… на душе тяжело. Из-за матча. И метлы. И дементоров.       Слова вылетали сами собой, и он тут же пожалел о них, потому что это звучало как оправдание, а он не хотел оправдываться. Он хотел объяснить, чтобы она поняла, чтобы не думала, что он всегда такой грубый и невежливый. Дафна закрыла книгу. Медленно. Спокойно.       — Твоё эмоциональное состояние оправдывает твою грубость по отношению ко мне? — спросила она.       Гарри встретился с ней взглядом. Её глаза были серыми — нет, скорее, цвета осеннего неба, когда вот-вот пойдёт дождь. В них не было злости. Только вопрос.       — Нет. — ответил он после паузы, покачав головой. — Я не должен был грубить тебе из-за того, что мне самому плохо.       Дафна кивнула. Один раз. Коротко.       — Это не оправдывает твоих поступков. Мне было неприятно такое отношение к себе.       Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось. Ей было неприятно. Он сделал ей неприятно. Человеку, который ничего плохого ему не сделал.       — Я же уже извинился. — сказал он, и в голосе проскользнула нотка отчаяния.       Он не знал, чего ещё от него хотят. Он сказал «извини». Разве этого недостаточно? Дафна вдруг положила книгу на койку. Медленно, плавно, как кошка, которая разминается перед прыжком, она поднялась. Подошла к его кровати. Гарри напрягся, инстинктивно сжав щепку в кулаке. Она остановилась у тумбочки. На тумбочке стоял пустой стакан — мадам Помфри приносила ему воду ещё утром. Гарри осушил его тогда за один глоток. Дафна указала пальцем на стакан.       — Я могу взять его? — спросила она.       Гарри моргнул.       — Да, конечно. — сказал он, не понимая, к чему она ведёт.       «Может, она хочет разбить его мне об голову?» — мелькнула совершенно дикая мысль у Гарри. Он видел, как она спокойна, но кто знает, что творится у неё в голове. Она же слизеринка. Дафна взяла стакан, и протянула его Гарри.       — Возьми. — сказала она.       — Зачем? — настороженно спросил он.       — Просто возьми. — повторила Дафна. — Это так сложно?       Гарри колебался секунду, потом протянул руку и взял стакан. Стекло было холодным и гладким.       — А теперь урони его на пол. — сказала Дафна.       Гарри уставился на неё.       — Зачем? — его голос прозвучал хрипло.       — Не задавай, пожалуйста, вопросы, Поттер. — в её голосе появилась лёгкая усталость. — Просто урони.       Он посмотрел на стакан, потом на неё, потом снова на стакан. Она что, сумасшедшая? Но что-то в её спокойном, немигающем взгляде заставило его разжать пальцы. Стакан упал на каменный пол. Звук получился оглушительным — резкий звон, который разлетелся по больничному крылу, ударился в стены и рассыпался на тысячи осколков. Стекло брызнуло в разные стороны, сверкая свете. Гарри смотрел на осколки. Зачем он это сделал?       — Что с ним? — спросила Дафна.       Гарри поднял голову. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него сверху вниз. В её позе не было высокомерия, только ожидание.       — Он разбит. — сказал Гарри.        В голосе проскользнуло раздражение. Она что, издевается над ним?       — А теперь попроси у него прощения за то, что разбил его. — проговорила она.       Гарри замер. Попросить прощения у стакана? Она точно сумасшедшая. Она пришла сюда не за зельем. Она пришла, чтобы издеваться над ним, чтобы проверять, как далеко он зайдёт. Слизеринка — что с неё взять.       — Я… прошу прощения. — с силой выдавил Гарри из себя, чувствуя себя полным идиотом.       Дафна наклонила голову и спросила:       — Стал ли стакан снова целым после твоих извинений?       Гарри посмотрел на осколки, на мелкие блестящие кусочки, разбросанные по полу, на тонкую стеклянную пыль, которая осела на камнях.       — Нет. — сказал он тихо.       — Вот и я не стала целой после твоих извинений. — произнесла Дафна.       Она достала волшебную палочку из кармана мантии — быстрым, точным движением, которое Гарри едва заметил. Взмах.       — Репаро.       Осколки дрогнули. Они зашевелились, поползли друг к другу, соединяясь, склеиваясь, возвращая себе форму. Через несколько секунд на полу снова стоял стакан — целый, невредимый, будто никогда и не падал. Дафна наклонилась, поставила его обратно на тумбочку, развернулась, и молча пошла к своей койке. Села. Открыла книгу. Начала читать. Как будто ничего не произошло.       Гарри смотрел на стакан. Потом на осколки — которых больше не было. Потом на неё. Вот и я не стала целой после твоих извинений. Она не разбилась. Она не треснула. Она не рассыпалась на тысячу кусочков. Но она сказала — не стала целой. Гарри перевёл взгляд на свои руки. Пустые. Щепка выпала, когда он ронял стакан. Теперь она лежала на одеяле — маленький, бесполезный кусок дерева. Он извинился. Он сказал «извини». Но она всё равно…       Он вдруг понял. Извинения не склеивают осколки, не возвращают метлу, не убирают боль, которую ты причинил. Он извинился, но Дафна Гринграсс всё равно будет помнить, как он на неё смотрел, как огрызался, как назвал её с сарказмом и язвительностью «высочеством всея света».       Она не стала целой. Гарри откинулся на подушку и уставился в потолок. В больничном крыле было тихо, только шелестели страницы. И этот звук теперь казался ему не раздражающим, а каким-то… грустным.       Дверь больничного крыла снова скрипнула. На этот раз шаги были тяжёлыми, быстрыми, знакомыми. Гарри узнал их ещё до того, как увидел хозяйку. Мадам Помфри вошла с подносом в руках — на подносе дымилась тарелка супа и стояла кружка с чем-то травяным. Она бросила быстрый взгляд на Гарри, потом на Дафну, и её брови поползли вверх.       — Мисс Гринграсс. — сказала она не то удивлённо, не то строго. — Что вы здесь делаете? Вы заболели?       Дафна закрыла книгу и поднялась. Гарри заметил, как легко она это сделала — без суеты, без лишних движений. Будто всё время знала, что Помфри вернётся именно сейчас.       — Мадам Помфри, здравствуйте. — сказала Дафна ровно. — Моя младшая сестра, Астория, простудилась во время вчерашнего ливня. Она не может прийти сама, поэтому я хотела попросить у вас бодроперцовое зелье.       Мадам Помфри поставила поднос на тумбочку Гарри — прямо рядом с тем самым стаканом, который Дафна починила. Гарри покосился на стакан. Целый. Не разбитый. Как будто ничего и не было.       — Бодроперцовое зелье. — повторила Помфри, уже смягчившись. — Для простуды? От ливня?       — Да, мадам. Она кашляет и жалуется на озноб. Я бы не стала беспокоить вас, если бы могла помочь сама, но у нас в гостиной нет запаса зелий…       Мадам Помфри махнула рукой.       — Да-да, понимаю тебя, милая. Сейчас принесу.       Она скрылась в своей кладовой — маленькой комнатке за ширмой, откуда всегда пахло лавандой и чем-то горьким. Гарри слышал, как звенят склянки, как шуршат этикетки. Он посмотрел на Дафну. Она стояла у своей койки, держа книгу под мышкой, и смотрела в окно. Профиль у неё был острый, но не резкий — скорее, точеный, как у статуй. Светлые волосы выбились из хвоста и падали на щёку. Она не поправляла их. «Слизеринка. — подумал Гарри. — Но не такая, как другие.»       Мадам Помфри вернулась через минуту с маленьким пузырьком из тёмного стекла.       — Вот, дорогая. Три капли в тёплую воду, три раза в день. И пусть твоя Астория лежит, не ходит на уроки хотя бы завтра.       — Спасибо, мадам Помфри. — проговорила Дафна, и взяла пузырёк, спрятав его во внутренний карман мантии.       Она уже повернулась к выходу, когда Гарри вдруг услышал свой собственный голос.       — Дафна.       Она остановилась. Не обернулась. Просто замерла на месте, положив руку на дверную ручку. Гарри сглотнул. Мадам Помфри удивлённо посмотрела на него, потом на Дафну, потом снова на него — но ничего не сказала.       — Надеюсь, что твоя сестра поправится. — сказал Гарри. — И перестанет бояться каждого шороха.       Тишина. Дафна медленно повернула голову. Она не улыбнулась. Но в её серых глазах мелькнуло что-то — не тепло, нет, скорее, лёгкое удивление или признательность.       — Спасибо, Поттер. — сказала она.       И вышла. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Мадам Помфри некоторое время смотрела на Гарри, приподняв бровь, но вопросов задавать не стала. Она поправила ему одеяло, велела доесть суп, пока не остыл, и ушла к себе в кабинет. Гарри остался один. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Дафна Гринграсс. В голове крутились обрывки разговора, её слова, её спокойный голос, стакан, который она заставила его разбить, и то, как она потом сказала: «Вот и я не стала целой после твоих извинений». «Она не такая, как они. — подумал он. — Может быть, она права. И не все слизеринцы одинаковые.»       Он вспомнил Малфоя. Его наглую ухмылку, его «мой отец узнает об этом», его постоянные насмешки над Роном, над Гермионой, над ним самим. Вспомнил Панси Паркинсон, которая хихикала каждый раз, когда кто-то спотыкался. Вспомнил Крэбба и Гойла — тупых, злых, опасных.       А потом вспомнил Дафну. Она не ухмылялась. Не насмехалась. Она просто сидела и читала книгу. Она объясняла ему, что такое жалость. Она заставила его извиниться перед стаканом, чтобы он понял — слова не склеивают осколки. Может, она нормальная? А он просто… судил её по Малфою.       Ему стало стыдно снова, но тут же он прогнал эти мысли. Какая разница? Она слизеринка. Они все одинаковые. Просто эта… эта умеет притворяться лучше других. Но он уже не верил в то, что говорил. Он поймал себя на мысли, что хочет узнать её поближе, и потом перевёл взгляд на койку, где несколько минут назад сидела Дафна. Пустое одеяло. Смятая подушка. Лёгкая вмятина на матрасе — там, где она сидела, положив книгу на колени.       Он смотрел на это пустое место и чувствовал, как в груди разрастается что-то странное. Не злость. Не обиду. Что-то другое. Что-то, для чего у него не было названия. Он хотел узнать её получше. Он отвернулся к стене. Закрыл глаза. И через несколько минут, убаюканный тишиной больничного крыла и слабым запахом календулы, Гарри провалился в сон. Ему снились дементоры. И сломанная метла. И девушка со светлыми волосами и серыми глазами, которая читала книгу в тишине.