Глава 2. Когнитивный диссонанс.

      Больничное крыло обнимало Гарри всё той же тишиной. После того как Дафна Гринграсс закрыла за собой дверь, в комнате стало как будто ещё более пусто. Её голос, её спокойные холодные слова, стук разбитого стакана — всё это растворилось в сером свете, льющемся из высоких окон. Остался только слабый запах календулы и мерное тиканье часов где-то в кабинете мадам Помфри. Гарри лежал на спине, уставившись в потолок. Он не спал. Проснулся через двадцать минут после того, как заснул.       Перед глазами всё ещё стояла она. Как сидела на краю койки, положив книгу на колени, как переворачивала страницы, не глядя на него, как подняла глаза, когда он назвал её «высочеством всея света», и как потом, стоя у его кровати, протянула стакан.

«Вот и я не стала целой после твоих извинений».

      Гарри закрыл глаза. Внутри всё ещё шевелилось что-то липкое, неудобное, неприятное. Не злость, не обида. Что-то другое. Стыд. Он вдруг поймал себя на мысли, что впервые в жизни ему было стыдно не за то, что он сделал, а за то, кем он себя показал. Она ведь ничего ему не сделала. Она пришла за зельем для младшей сестры, села в стороне, читала книгу, не трогала его, не лезла. А он…       Он вспомнил, как буркнул «ушла», не ответив на её «здравствуй», как огрызнулся, когда она сказала, что ей жаль метлу, как обвинил её в том, что она такая же как и все слизеринцы — хотя она сидела перед ним, даже не пыталась язвить. Почему он это сделал?       Гарри перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Он знал почему. Он был зол, не на неё — на дементоров, на падение, на сломанную метлу, на насмешки Малфоя, на собственный страх, который до сих пор сжимал грудь при одном воспоминании о тех холодных темных существах из Азкабана. Ему нужно было выплеснуть эту злость куда-то, и она оказалась рядом. Удобная мишень. Слизеринка. Враг. Только она не была врагом.       Гарри сжал край подушки так, что пальцы побелели. Она сказала ему правду, разложила всё по полочкам: первое, второе, третье, четвёртое. Ни одного лишнего слова, ни одной попытки унизить или насмехнуться. Просто факты. И он не мог с ней не согласиться. От этого становилось тошно.       Он привык, что мир делится на чёрное и белое. Дамблдор — добрый. Волдеморт — злой. Гриффиндор — храбрые и смелые. Слизерин — хитрые и коварные. Малфой — враг. Хагрид — друг. Дурсли — зло. Хогвартс — добро. А она не вписывалась в эту картинку. Она была умной, холодной, справедливой. Она заставила его извиниться перед стаканом, чтобы он понял: слова не склеивают осколки. Она не кричала, не плакала, не жаловалась, а просто сказала, что ей было неприятно.

«Мне было неприятно такое отношение к себе».

      Гарри почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он сделал ей неприятно. Человеку, который абсолютно ничего ему не сделал плохого. Он уткнулся лицом в подушку, чтобы никто не услышал его дыхания — хотя в комнате никого не было.       Дверь открылась через час — или через два, Гарри уже не различал.       — Гарри!       — Дружище, ты как?       Рон и Гермиона ворвались в больничное крыло с таким видом, будто не видели его неделю, хотя с их прошлой встречи прошло всего несколько часов. Мадам Помфри, которая как раз проверяла его температуру на градуснике, неодобрительно покачала головой, но спорить не стала — только велела не шуметь и не утомлять пациента, а потом ушла в свой кабинет.       — Мы хотели прийти к тебе ещё час назад, Гарри! — выпалила Гермиона, усаживаясь на стул у его койки. — Но профессор Макгонагалл сказала, что тебе нужен покой.       — Ага. — Рон плюхнулся на соседний стул и тут же нагнулся, чтобы заглянуть Гарри в лицо. — Ты как? Твоя метла… прослужила тебе верную службу, не нужно так убиваться по ней.       Гарри кивнул. Слова застревали в горле.       — Мы принесли тебе конфет. — Гермиона протянула небольшой свёрток. — Они остались у нас с прошлого похода в Хогсмид.       — Спасибо. — выдавил Гарри.       Он взял свёрток, положил рядом с подушкой и снова уставился в потолок. Повисла тишина. Неловкая. Тяжёлая.       — Гарри. — проговорила Гермиона, и наклонилась ближе. — Ты точно в порядке? Ты какой-то… сам не свой.       — Всё нормально. — ответил Гарри слишком быстро.       Рон хмыкнул.       — Нормально? Ты упал с высоты, тебя чуть не убили дементоры, твоя метла в щепках. Это не «нормально», дружище. Это «кошмар».       Гарри дёрнул плечом.       — Со мной бывало и хуже.       Это было правдой, но сейчас он говорил это не потому, что хотел их успокоить, а потому, что не знал, что ещё сказать. Он не мог рассказать им про Дафну, не потому, что боялся, и не потому, что это был секрет. Просто… Что он им скажет?

«Ко мне пришла слизеринка, и я нагрубил ей, а она разобрала меня по костям, я извинился, и мне стало стыдно, и теперь я думаю о ней?»

      Гарри мысленно представил, как Гермиона слушает этот рассказ. Она бы нахмурилась, поджала губы — как всегда, когда слышала что-то, что не вписывалось в её представление о правильном поведении и учебы, потом сказала бы: «Ну, Гарри, она была права. Ты действительно вёл себя грубо. Хорошо, что извинился».       И Гарри не хотел этого слышать, потому что он сам знал, что был груб. Ему не нужен был учитель, который разбирал бы его ошибки по косточкам. Ему нужен был кто-то, кто просто… понял бы, а Гермиона не поняла бы. Она бы оценила, а это разные вещи.       А Рон? Гарри покосился на друга. Рон уже угощался его конфетами и смотрел в окно. Если бы Гарри рассказал ему про Дафну, Рон скривился бы, как от лимона, и сказал: «Слизеринка? Гарри, ты с ума сошёл? Они все одинаковые. Она просто хотела выставить тебя дураком, а ты купился. Забудь про неё.».       И Гарри не хотел этого слышать, потому что Дафна не хотела выставлять его дураком. Она хотела, чтобы он понял, и он понял. А Рон — нет, и, наверное, никогда не поймёт.       — Гарри? — голос Гермионы вырвал его из размышлений. — Ты нас слушаешь?       — А? Да. — он моргнул. — Просто голова болит.       — Мадам Помфри говорила, что зелье от ушибов может вызывать сонливость. — тут же закивала Гермиона. — Может, нам уйти?       — Нет! — слишком резко сказал Гарри и тут же добавил тише: — Нет, останьтесь, пожалуйста.       Ему не хотелось оставаться одному, потому что наедине с собой он снова начинал думать о ней, о её серых глазах, о том, как она держала книгу, о том, как сказала «я не стала целой».       Рон и Гермиона остались. Они говорили о своем дне — Рон возмущался поведением Малфоя, Гермиона рассказывала что-то о книгах, которые прочитала. Гарри кивал, вставлял «угу» и «да» в нужных местах, но мысли его были далеко. Он смотрел на койку через одну от своей. Пустую. Там, где сегодня днём сидела Дафна. Он вдруг понял, что даже не спросил, как зовут её сестру. Хотя она говорила — Астория. Красивое имя. Да, и у Дафны тоже красивое имя.       — Гарри! — крикнул Рон, щёлкая пальцами у него перед носом. — Ты точно в порядке? Мы тут уже в пятый раз спрашиваем, хочешь ли ты, чтобы мы принесли тебе книгу из библиотеки, а ты просто смотришь в одну точку.       — Не надо книги. — сказал Гарри. — Спасибо.       Он снова замолчал. Гермиона переглянулась с Роном. В её взгляде читалось беспокойство.       — Гарри. — сказала она осторожно, — С тобой точно всё в порядке? Ты какой-то… не ты. Это из-за дементоров?       — Может быть. — соврал Гарри.       Ему было стыдно за эту ложь, но правду он сказать не мог. Не сейчас. Он представил, как Гермиона начинает расспрашивать: «Кто к тебе приходил? Что она сказала? Почему ты грубил?» — и его затошнило от одной этой мысли. Он не хотел оправдываться, не хотел объяснять, не хотел слышать её правильные, справедливые, такие бесполезные сейчас слова. А Рон? Рон скажет: «Гарри, ты слишком много думаешь о ней. Забудь».       Но Гарри не хотел забывать. Он хотел понять. Понять, почему она не ушла, почему не обиделась, почему сказала «я не все слизеринцы», почему заставила его уронить стакан, почему починила его. И почему он до сих пор не выбросил из головы её голос.       — Ладно. — Рон потянулся и зевнул. — Мы пойдём, а то мадам Помфри скоро начнёт нас выгонять.       — Мы завтра будет ждать тебя в Большом зале. — добавила Гермиона. — Мадам Помфри должна выписать тебя завтра.       — Хорошо. — сказал Гарри.       Он хотел сказать что-то ещё, что они лучшие друзья, что он не знал бы, что делать без них, но слова застряли в горле. Потому что они не поймут его сейчас. И это было самым грустным. Рон похлопал его по плечу, Гермиона сказала чтобы он не ел много сладкого, а то зубы заболят — и они направились к выходу.       — Увидимся завтра, Гарри! — крикнул Рон уже из коридора.       — Выспись! — добавила Гермиона.       Дверь закрылась, Гарри снова остался один. Он лежал и смотрел на дверь, за которой скрылись друзья. В груди было пусто и тяжело одновременно. Он знал, что они любят его. Он знал, что они пришли, потому что волновались, но он не мог рассказать им правду. И от этого становилось только хуже. «Почему я молчу? — спросил он себя. — Они же мои друзья. Самые близкие люди.»       И тут же сам ответил: потому что они не поймут его. Потому что Гермиона начнёт учить его, а Рон — ненавидеть слизеринцев ещё сильнее. Потому что они увидят в Дафне только слизеринку. Потому что они не были в этой комнате, не слышали её голоса, не видели, как она смотрела на меня. А если бы и были — не поняли бы.       Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза. Перед глазами снова стояла она. Светлые волосы, собранные в хвост. Серые глаза, холодные и спокойные. Книга в руках. И голос, ровный, как струна.

«Я не все слизеринцы».

      Гарри вздохнул и уткнулся носом в подушку. Он не знал, что с ним происходит, не знал, почему думает о ней, не знал, что будет завтра. Знал только одно: когда мадам Помфри выпишет его — а это случится завтра — он больше никогда не будет смотреть на всех слизеринцев так, как раньше. Потому что среди них была Дафна, а она была не «все слизеринцы».       Мадам Помфри подошла к Гарри, поправила одеяло, поставила пузырёк с зельем на тумбочке.       — Выпейте перед сном, мистер Поттер. — велела она. — И никаких мыслей о квиддиче.       Она ушла к себе в кабинет. Гарри остался один. Он смотрел в потолок, думал о завтрашнем дне, о том, что увидит Дафну в Большом зале, что будет сидеть за гриффиндорским столом, а она — за слизеринским, что она, скорее всего, даже не посмотрит на него. И от этой мысли почему-то стало грустно. Он выпил зелье. Оно было горьким, с привкусом полыни. Закрыл глаза. И перед тем, как провалиться в сон, успел подумать: А что, если она не посмотрит, потому что я её обидел? Что, если она вообще больше не захочет со мной разговаривать?       Ответа не было. Только тишина больничного крыла, далёкий скрип маятника и слабый запах календулы.

***

      Понедельник начался с шума. Гарри проснулся от того, что мадам Помфри с грохотом расставляла склянки в шкафу. За окном было серо, но не так мрачно, как вчера — тучи разошлись, и сквозь них пробивался бледный утренний свет.       — Подъём, мистер Поттер. — сказала Помфри, даже не обернувшись. — Я уже вас выписала, через час можете идти на завтрак.       Гарри сел на кровати. Голова была тяжёлой, но не от боли, а от мыслей. Он почти не спал, потому что всю ночь перед глазами стояли серые глаза, светлые волосы, собранные в хвост, и голос, ровный, как струна: «Вот и я не стала целой после твоих извинений».       Он тряхнул головой, натянул форму и вышел в коридор. Хогвартс гудел. Школьный шум — смех, топот ног, хлопанье дверей, крики первокурсников, которые не могли найти дорогу на завтрак — обрушился на Гарри, как только он свернул к Большому залу. И это было хорошо, потому что в этом шуме можно было не думать. Не думать о крике матери. Не думать о дементорах. Не думать о том, как холодно было внутри, когда он падал с метлы. Правда, вместо этого приходилось думать о другом.       Гарри вошёл в Большой зал и сразу увидел Малфоя. Тот сидел за слизеринским столом с таким видом, будто выиграл чемпионат мира по квиддичу. Бинтов на руках больше не было — видимо, он решил, что больше не нужно притворяться калекой — и Драко наслаждался моментом сполна.       — …а потом он просто свалился. — громко вещал Малфой, обращаясь к Крэббу и Гойлу, которые слушали его с открытыми ртами. — Как мешок с картошкой! И даже не смог удержаться на метле!       Малфой откинулся назад, раскинул руки в стороны и закатил глаза, изображая обморок. Крэбб и Гойл заржали — гулко, по-дурацки, так, что их смех разнёсся по всему залу.       Гарри сжал кулаки. Вчера он бы, наверное, сорвался, крикнул что-нибудь в ответ или просто плюнул в сторону слизеринского стола. Сегодня он даже не стал думать о Малфое, потому что сегодня его голова была занята другим, точнее другой.       Он сел за гриффиндорский стол, рядом с Роном и Гермионой. Рон что-то жевал, Гермиона читала расписание на неделю. Они приветственно кивнули, но Гарри уже не смотрел на них. Он смотрел на слизеринский стол. Её не было. Сначала он подумал, что попросту не заметил её. Пробежал взглядом по знакомым лицам: Панси Паркинсон (как всегда с кислой миной), Миллисента Булстроуд (огромная, молчаливая, с тяжёлым взглядом), Теодор Нотт (уткнулся в книгу), Блейз Забини (что-то рассказывал, активно жестикулируя). Дафны не было. Гарри почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Разочарование? Тревогу?       — Ты чего не ешь, Гарри? — спросил Рон с набитым ртом. — Тост будешь?       — Да. — рассеянно ответил Гарри, но руку за поджаренным хлебом не протянул.       Он всё смотрел на слизеринский стол. Где она? Может, осталась в гостиной? Может, решила не идти на завтрак? Может проспала? Или она не хочет выходить после вчерашнего, чтобы не видеть его?       Мысли путались. Он поймал себя на том, что впервые в жизни ему не важно, что делает Малфой. Важно только одно: где Дафна? А потом она вошла. Гарри заметил её сразу, как только дверь Большого зала отворилась. Светлые волосы, знакомый хвост, зелёная мантия. Но рядом с ней шла девочка — маленькая, худенькая, с коричневыми волосами, собранными в два хвостика, и большими голубыми глазами, которые смотрели на зал с любопытством и лёгкой опаской.       Астория. Гарри узнал её не потому, что был знаком — он никогда её не видел. Просто он знал, что это она. Та самая сестра, из-за которой Дафна пришла в больничное крыло. Та, которая боялась дементоров.       Дафна и Астория сели за слизеринский стол. Дафна — рядом с Трейси Девис, которая что-то шепнула ей на ухо. Астория — чуть дальше, ближе к первокурсникам. Она сразу же повернулась к соседке по столу и что-то заговорила, оживлённо жестикулируя. Видно было, что девочка не робкого десятка — страх перед дементорами не мешал ей общаться с однокурсниками.       Дафна тем временем пододвинула к сестре тарелку с тостами и налила ей тыквенного сока. Жест был быстрым, почти автоматическим — как будто она делала это каждое утро. Астория кивнула, даже не взглянув на сестру, похоже она привыкла к такой заботе.       Гарри смотрел на это и не мог отвести взгляд. Дафна была красивее всех девушек за слизеринским столом. Он вдруг понял это совершенно отчётливо, без всяких сомнений. Панси Паркинсон сидела рядом — лицо у неё было тяжёлое, недовольное, с вечно поджатыми губами и нахмуренными бровями. Гарри вспомнил, как Рон однажды сказал, что она похожа на мопса, которого перекормили. Сейчас он согласился с этим сравнением. Миллисента Булстроуд, которая сидела через несколько мест от Дафны, была массивной, как Крэбб и Гойл вместе взятых, и смотрела в тарелку с отсутствующим видом. Гарри никогда не слышал, чтобы она произнесла больше двух слов подряд.       А Дафна… Дафна была другой. Не просто красивой — она была интересной. В ней было что-то, что заставляло смотреть на неё снова и снова. То, как она держала спину. То, как перелистывала страницы книги (она снова принесла книгу на завтрак и начала читать). То, как её серые глаза скользили по страницам, ни на кого не отвлекаясь. Гарри смотрел на неё и не мог оторваться.       — Гарри! — голос Симуса вырвал его из транса. — Соль передай, пожалуйста.       Гарри, не отрывая взгляда от слизеринского стола, протянул руку к солонке, взял её и сунул в сторону Симуса.       — Спасибо. — сказал Симус.       Гарри уже отпустил солонку, когда понял, что Симус ещё не взял её. Солонка полетела вниз — Симус едва успел её поймать, чуть не выронив из рук.       — Ты чего? — спросил он с недоумением. — Гарри?!       — А? — Гарри моргнул. — Нет, всё нормально. Прости.       Он отвернулся от слизеринского стола и уставился в свою тарелку. На тарелке ничего не было — он даже не взял себе еду. Гарри снова посмотрел в сторону Дафны. Она разговаривала с Трейси Девис — не улыбалась, но и не хмурилась. Просто слушала, иногда кивая, потом перевела взгляд на Асторию — та с аппетитом уплетала тост с джемом — и что-то сказала Трейси, отчего Девис засмеялась. Дафна не засмеялась, но уголки её губ чуть дрогнули. Гарри заметил это. Он, казалось, замечал всё, что касалось её, с какой-то пугающей внимательностью.       — Гарри. — сказала Гермиона, и положила ему руку на плечо. — Ты в порядке?       — Да. — сказал он. — Всё отлично.       Но Гермиона не поверила. Она проследила за его взглядом — туда, где за слизеринским столом сидела светловолосая девушка с книгой. Гермиона ничего не сказала, но Гарри почувствовал, как её рука напряглась на его плече.       Дафна и Астория завтракали ещё минут десять, потом Дафна что-то сказала сестре, та кивнула, встала и пошла к выходу — наверное, на урок. Дафна проводила её взглядом, потом снова взялась за книгу. Гарри смотрел, как Астория идёт по центральному проходу, несмотря на свои страхи, девочка держалась уверенно — плечи расправлены, подбородок поднят. Только когда она подошла к двери, на секунду бросила быстрый взгляд в сторону высоких окон, за которыми виднелось серое небо. Проверила, нет ли там теней. Гарри понял этот взгляд. Он сам теперь боялся неба из-за дементров. Астория вышла, Дафна осталась. И тут Гермиона сделала то, чего Гарри не ожидал.       Она резко подняла книгу — свой огромный учебник по трансфигурации — и буквально перекрыла ему обзор, поставив книгу перед глазами Гарри.       — Гермиона! — возмутился Гарри, отодвигаясь. — Ты чего?       — Это я тебя хочу спросить, что с тобой? — Гермиона опустила книгу и посмотрела на него в упор. — Ты весь завтрак пялишься на слизеринский стол, даже не притронулся к еде.       — Я ем. — соврал Гарри и откусил кусок тоста с ореховой пастой, который до этого лежал перед ним нетронутым.       — Ты съел один тост за двадцать минут. — холодно сказала Гермиона. — И то с ореховой пастой, которую терпеть не можешь.       Гарри посмотрел на тост. Ореховая паста, действительно, он её ненавидел.       — На кого ты смотрел? — спросила Гермиона, прищурившись.       — Ни на кого. — слишком быстро ответил Гарри.       — Гарри. — проговорил Рон, и оторвался от своей тарелки и перевёл взгляд с Гарри на слизеринский стол. — Ты смотрел на слизеринцев? Зачем тебе сдались эти змеи?       — Я не смотрел на слизеринцев. — сказал Гарри, лихорадочно придумывая правдоподобную ложь. — Я смотрел на Малфоя.       — На Малфоя? — спросил Рон, вытаращив глаза.       — Да. — Гарри кивнул, чувствуя, как уши начинают гореть. — Он снял бинты и теперь изображает, как я падал. Я хотел посмотреть, насколько далеко он зайдёт в своём идиотизме.       Как будто в подтверждение слов Гарри, в этот момент Малфой снова откинулся назад, изображая обморок, и Крэбб с Гойлом снова заржали.       — Вот видите? — воскликнул Гарри, и показал на Малфоя. — Он надо мной издевается. Я просто смотрел, как он дурачится.       Рон скривился.       — Я готов сломать ему нос, если он не прекратит. — сказал он мрачно.       — Не надо никому ничего ломать. — вмешалась Гермиона. — Гарри, ты точно смотрел на Малфоя?       Она прищурилась — тем самым своим проницательным взглядом, от которого Гарри всегда становилось не по себе.       — Точно. — сказал он, стараясь смотреть ей прямо в глаза.       Гермиона помолчала секунду, потом вздохнула.       — Ладно. Доедайте, у нас через десять минут Зелья.       Она отвернулась и снова уткнулась в расписание. Гарри выдохнул. Он посмотрел на свой тост с ореховой пастой, которую терпеть не мог, и отложил его в сторону.       — Я наелся. — сказал он.       — Ты ничего толком не съел. — заметил Рон.       — Я не голоден.       Гарри снова скользнул взглядом по слизеринскому столу. Дафна всё ещё сидела там. Она переворачивала страницу своей книги и, кажется, не замечала ничего вокруг. А он не мог отвести от неё глаз.       Рядом с ней Панси Паркинсон жевала булочку с таким видом, будто в ней было тухлое мясо. Миллисента Булстроуд молча ковырялась в своей тарелке. Дафна была красивее. Намного. И Гарри понял, что врёт своим друзьям не потому, что хочет их обмануть, а потому, что не может сказать правду. Потому что правда была слишком странной. Слишком новой. Слишком…       Он сжал вилку в руках и уставился в пустую тарелку. В Большом зале было шумно, где-то смеялись, где-то спорили, где-то гремели тарелками, но Гарри слышал только шелест страниц. С того стола, где сидела Дафна.

***

      Подземелья Снейпа встретили Гарри привычным холодом и запахом чего-то кисловато-протухшего — то ли переваренных корней мандрагоры и тухлых яиц, то ли просто сырости, которая намертво въелась в каменные стены.       Гарри сел за свой стол, рядом с Роном и Гермионой. Достал котёл, пергамент, учебник, но мысли его были далеко — там, наверху, в Большом зале, где за слизеринским столом сидела девушка со светлыми волосами и серыми глазами. Он украдкой бросил взгляд в сторону слизеринцев. Дафна сидела за третьим столом от входа, между Трейси Девис и какой-то слизеринкой, которую Гарри не знал. Она разбирала ингредиенты — аккуратно, методично, не глядя по сторонам.       Гарри смотрел...нет, он откровенно пялился на неё. Смотрел, как её пальцы перебирают сушёные корни, как светлые пряди падают на лицо, когда она наклоняется над котлом, как она чуть хмурится, проверяя рецепт в учебнике. Он не мог оторваться.       — Поттер! — голос Снейпа прозвучал как удар хлыста.       Гарри вздрогнул и поднял голову. Снейп стоял прямо перед его столом, чёрные глаза сверкали, тонкие губы были сжаты в ниточку.       — Вы, кажется, решили, что урок зельеварения — это отличное время для созерцания учениц моего факультета? — голос Снейпа был тихим, вкрадчивым, отчего становилось только страшнее. — Или вы надеетесь, что ваша… эм… симпатия поможет вам сварить противоядие?       Класс замер. Рон вытаращил глаза. Гермиона уставилась в свой котёл, делая вид, что ничего не слышит. Кто-то из слизеринцев хихикнул.       — Я… — начал Гарри.       — Молчать! — оборвал его Снейп. — Пять баллов с Гриффиндора за невнимательность, и если вы ещё раз отвлечётесь на посторонние объекты, вы будете чистить котлы до конца недели.       Снейп метнул быстрый взгляд в сторону слизеринского стола. Гарри проследил за его взглядом. Дафна смотрела в свой котёл. Лицо её было непроницаемым, как у статуи, но Гарри заметил, как её пальцы чуть сжали край стола.       — Приступайте. — бросил Снейп и развернулся к доске.       Рон толкнул Гарри локтем.       — Ты чего, Гарри? — прошептал он. — На кого ты там смотрел? Неужели на Паркинсон?       — Нет. — буркнул Гарри, доставая корень мандрагоры.       Он больше не смотрел в сторону Дафны, но чувствовал её присутствие — как тепло от костра, даже если сидеть к нему спиной.

***

      После обеда Рон выглядел мрачнее тучи.       — Если Защиту опять ведёт Снейп, я притворюсь больным и не пойду — сказал он, когда они подошли к классу. — Гермиона, погляди, кто там.       Гермиона осторожно заглянула в дверь и тут же обернулась с улыбкой.       — Заходите, не бойтесь. Там профессор Люпин.       Люпин сидел за учительским столом. Он осунулся, потрёпанная одежда висела мешком, под глазами синели круги, но когда ученики расселись по местам, он приветливо улыбнулся. Гарри сел на своё место, достал перо и пергамент, но писать ему не хотелось.       Он смотрел в окно. За окном медленно кружился снег — очень редкий, ленивый, будто нехотя. И в этом снеге ему виделись светлые волосы. Серые глаза. Тонкие пальцы, перелистывающие страницы книги.

«Вот и я не стала целой после твоих извинений».

      — …заманивают людей в болото. — голос Люпина доносился словно издалека. — Видите у него в руке фонарь? Он с ним прыгает по кочкам, путник идёт на свет, он всё дальше… А с трясиной шутки плохи…       Кто-то ахнул. Гарри моргнул и посмотрел на стеклянный ящик, который Люпин поставил на стол. Внутри прыгало странное существо — одноногое, составленное из струек дыма, с фонарём в руке. Болотный фонарник. Гарри смотрел на него, но видел другое. Он видел, как Дафна сидела на койке через одну от него. Как подняла глаза, когда он сказал «не нужна мне твоя жалость». Как потом, стоя у его кровати, протянула стакан.

«А теперь урони его на пол».

      Он не слышал, что говорил Люпин. Не замечал, как Гермиона записывает что-то в тетрадь. Не видел, как Рон корчит рожицы, глядя на фонарника.       Он думал о Дафне. Думал о том, почему она не стала целой. Почему извинения не склеили её, как заклинание склеило стакан. И как вообще можно извиниться так, чтобы человек снова стал целым?       Он не знал ответа. Прозвенел звонок. Ученики зашевелились, засобирались.       — Одну минуточку, Гарри, мне нужно тебе что-то сказать. — окликнул его Люпин.       Гарри подошёл к учительскому столу. Люпин накрыл тряпкой ящик с болотным чудищем и стал запихивать в портфель книги.       — Слышал о вашем матче. Жаль твою метлу. Её можно починить?       — Нет. — ответил Гарри, но мысли его были не о метле. — От неё только щепки остались.       Люпин вздохнул и начал рассказывать о Гремучей иве, о том, как она появилась в Хогвартсе, о мальчике по имени Дэйви Гаджен, которому она чуть не выбила глаз. Гарри кивал, но почти не слушал.       — Вы и о дементорах слышали? — спросил он, просто чтобы что-то сказать.       — Да. Профессор Дамблдор в такой ярости ещё не видел. Ты из-за них упал?       — Да. — признался Гарри.       Люпин стал объяснять, почему дементоры так действуют на Гарри, говорил про страх, про счастливые воспоминания, про то, что трусом его никто не назовёт. Гарри слушал вполуха. Он смотрел на Люпина, но видел Дафну. Она стояла у его кровати, холодная, спокойная, и говорила: «Мне было неприятно такое отношение к себе». Она не кричала. Не плакала. Просто сказала, как есть. И от этого было только хуже.       — Когда они рядом, — Гарри опустил глаза, в горле у него стоял комок. — я слышу, как Волан-де-Морт убивает маму.       Рука Люпина дёрнулась, будто он хотел взять Гарри за плечо, но Гарри не заметил этого жеста. Он думал о другом. О том, что маму не вернуть. Что метлу не починить. Что стакан можно склеить, а человека — нет.       Люпин что-то говорил про Азкабан, про Сириуса Блэка, про то, как дементоры высасывают из волшебника магические способности. Гарри кивал, но слова не долетали до него.       — А ведь вы прогнали дементора тогда, в поезде. — вспомнил вдруг Гарри, потому что нужно было что-то сказать.       — Есть… особые заклинания… — начал Люпин.       — Научите меня этим заклинаниям.— перебил его Гарри. — Пожалуйста.       Он почти не надеялся на помощь. Он вообще почти ни на что не надеялся в последнее время. Люпин колебался, но в конце концов кивнул.       — Ну ладно. — сказал он. — Я тебе помогу. Только, боюсь, придётся подождать следующего полугодия, у меня очень много дел. И угораздило же меня заболеть в самое неподходящее время!       Он уже взялся за портфель, собираясь уходить, но Гарри не двинулся с места.       — Профессор Люпин. — сказал он.       Люпин поднял брови.       — Я хочу спросить… не про дементоров. Про другое. Мне просто не с кем это обсудить.       Люпин отложил портфель. В его глазах мелькнуло любопытство и лёгкая тревога.       — Я слушаю тебя, Гарри.       Гарри переступил с ноги на ногу. Слова давались с трудом. Они царапали горло, как те самые щепки от сломанной метлы.       — Как… как извиниться перед девушкой, с которой ты был груб? — выдохнул он. — Если ты уже извинился, но она говорит, что извинения не сделали её целой. И… заставляет бить стаканы.       Люпин замер. На его лице промелькнуло что-то — удивление, понимание, а потом лёгкая, едва заметная улыбка.       — И что же это за девушка? — спросил он тихо.       — Неважно. — быстро сказал Гарри, чувствуя, как щеки начинают розоветь. — Просто… как это работает? Почему извинения не помогают?       Люпин помолчал, потом сел на край стола, сложив руки на груди.       — Ты когда-нибудь разбивал что-нибудь дорогое для другого человека? — спросил он.       — Нет. — сказал Гарри. — То есть… она сама велела мне разбить стакан. Этот стакан не был дорогим, да и он не был её.       — Дело не в стакане, Гарри. — Люпин покачал головой. — Дело в доверии. Когда ты грубишь человеку — особенно тому, кто ничего тебе не сделал — ты разбиваешь не стакан. Ты разбиваешь его представление о тебе. Он думал, что ты другой, а ты оказался… грубым, несправедливым. И извинения не склеивают это обратно, потому что извинения — это слова. А слова, Гарри, не стирают поступки.       — Но что тогда? — спросил Гарри с отчаянием. — Что мне… что нужно сделать, чтобы она снова стала целой?       Люпин посмотрел на него внимательно. Очень внимательно.       — Время. — сказал он. — И поступки. Ты должен показать ей, что ты не тот, кем был в ту минуту, что ты помнишь о своей грубости и что тебе правда жаль. Не на словах — на деле.       Он помолчал и добавил тише:       — И ещё, Гарри. Если она заставила тебя бить стаканы… возможно, она хотела, чтобы ты понял что-то важное. Может быть, она не ждёт от тебя идеальных извинений. Может быть, она ждёт, чтобы ты сам понял, что был неправ.       Гарри молчал. Он вспомнил стакан на каменном полу. Тысячи осколков. И её голос: «Вот и я не стала целой после твоих извинений».       — Спасибо, профессор Люпин. — сказал он и повернулся к выходу.       — Гарри. — окликнул его Люпин.       Гарри обернулся.       — Та девушка. — сказал Люпин. — Она, кажется, тебе небезразлична.       Это был не вопрос, но Гарри ответил.       — Не знаю. — сказал он честно, и почувствовал, как щеки начинают гореть. — Но я не могу перестать о ней думать.       И вышел в коридор, оставив Люпина одного. Профессор смотрел на закрытую дверь, и на его лице играла лёгкая, чуть грустная улыбка.       — Растешь, Гарри. — сказал он тихо сам себе. — Растешь. Джеймс бы был сейчас в не себе от счастья и осознания того, что его сын влюбился.