Глава 13. Искусственное дыхание.

      Эйфория от завоевания Кубка растянулась у Гарри на целую неделю. Казалось, ликовала даже погода — с наступлением июня дни стали жаркие и безоблачные, природа словно приглашала прогуляться по лугам или поваляться в траве, прихватив с собой пару литров ледяного тыквенного сока, сыграть партию-другую в плюй-камни или хотя бы просто наблюдать, как гигантский кальмар лениво рассекает гладь озера.       Но никто и помыслить не мог ни о чём подобном — надвигались экзамены, и, вместо того чтобы прохлаждаться в окрестностях, гриффиндорцы безвылазно сидели в замке, отчаянно пытаясь сосредоточиться на учёбе и стараясь не обращать внимание на манящие порывы летнего ветерка, залетающего в окна. Даже Фреду и Джорджу Уизли пришлось унизиться до зубрёжки — им предстояло сдавать экзамены по Суперотменному Волшебству. У Перси задача была куда серьёзнее — он готовился к сдаче ЖАБА (Жутко Академической Блестящей Аттестации). Это была самая высокая степень, получаемая в Хогвартсе. Перси собирался поступать на службу в Министерство магии, и ему требовались высшие оценки. Он становился всё раздражительней и строго наказывал тех, кто по вечерам нарушал тишину в Общей гостиной. Лишь один человек, пожалуй, выглядел ещё более озабоченным — Гермиона.       Гарри и Рон давно уже махнули рукой на расспросы, как это ей удаётся посещать несколько занятий одновременно. Но когда они увидели расписание экзаменов, составленное Гермионой для самой себя, сдержаться было уже свыше сил. Первая колонка гласила: Понедельник 9:00 — Нумерология 9:00 — Трансфигурация Обед 13:00 — Заклинания 13:00 — Древние руны       — Гермиона, — очень осторожно поинтересовался Рон, помня, что, отвлекая её от занятий, в последнее время легко попасться под горячую руку. — ммм... ты уверена, что правильно записала время вот здесь?       — Что? — Гермиона сердито схватила своё расписание и пробежала глазами. — Да, уверена.       — Наверное, нет смысла выяснять, как это ты собираешься быть на двух экзаменах одновременно? — спросил Гарри.       — Наверное, нет. — коротко ответила Гермиона. — Никто не видел моей «Нумерологии и грамматики»?       — Ну разумеется, это я её одолжил — почитать перед сном. — едва слышно пробормотал Рон.       В поисках книги Гермиона принялась рыться в грудах пергамента по всему столу, но тут из окна послышался шорох и влетела Букля, сжимая в клюве записку.       — Это от Хагрида. — сказал Гарри, разворачивая послание. — Апелляция назначена на шестое.       — Это последний день экзаменов. — заметила Гермиона, всё ещё погружённая в поиски книги.       Гарри читал дальше:       — «Состоится здесь. Приедет кто-то из Министерства и... и палач».       Гермиона испуганно подняла глаза:       — Они везут на апелляцию палача? Но ведь это... это означает, что у них уже всё решено!       — Да, похоже. — медленно проговорил Гарри.       — Они не посмеют! — закричал Рон. — Я нашёл в пользу Хагрида такой материал! Столько убил времени! Они не имеют права просто так отмахнуться!       Но у Гарри было скверное предчувствие, что под давлением мистера Малфоя Комиссия по обезвреживанию опасных существ уже приняла решение. К Драко, поутихшему после гриффиндорского триумфа в Кубке по квиддичу, в последние дни явно вернулись прежняя наглость и апломб. По ехидным замечаниям, случайно долетевшим до Гарри, было ясно, что у Малфоя нет сомнений в предстоящей казни Клювокрыла, и он весьма доволен тем, что способствовал этому. При теперешних обстоятельствах единственное, что мог сделать Гарри — изо всех сил сдерживать себя, чтобы вслед за Гермионой не закатить ему хорошую оплеуху. Но хуже всего было то, что у друзей не было ни времени, ни возможности навестить Хагрида, поскольку драконовские меры безопасности никто не отменял, а у Гарри не хватало духа пойти и забрать мантию-невидимку из подземелья под одноглазой горбуньей.       Гарри вздохнул и решил поднялся в спальню. Рон в это время сел рядом с Гермионой за стол с учебником по истории магии и выглядел настолько сосредоточенным, что, казалось, не заметил, как Гарри вышел. Это было даже хорошо — Гарри не хотелось объяснять, куда он идёт.       Придя в пустую комнату Гарри присел на край кровати и вдруг остановил взгляд на тумбочке. Там, под стопкой пергаментов, лежала книга. Та самая, которую подарила Дафна. «Человек среди людей: психология общения и искусство быть вежливым». Он не открывал её уже несколько недель — сначала не было времени, потом не было сил, потом он просто забыл о ней в суете матчей, тренировок и подготовки к экзаменам.       Гарри провёл пальцами по корешку, чувствуя подушечками шероховатую ткань обложки. Он вспомнил, как Дафна подарила ему эту книгу. Как вложила записку с саркастичным пожеланием стать «вежливым джентльменом». Как потом, сидя на подоконнике в старом коридоре, рассказывала о женщинах, о несправедливости, о мире, который не замечает женщин.       Он открыл книгу. Страницы привычно зашуршали, пахнув бумагой и типографской краской. Гарри хотел найти ту главу, которую он ещё не читал, и пролистал содержание. Пальцы заскользили по страницам, и вдруг остановились. Глава была с длинным, непривычным названием:

«Правда ли, что женщины ненавидят мужчин, или за этим кроется что-то ещё?»

      Гарри замер, смотря на это название, и чувствуя, как внутри поднимается странное, почти незнакомое любопытство. Он вспомнил рассказы Дафны. Её голос, ровный и спокойный. Её глаза, в которых горел тёплый, колючий свет. Он устроился поудобнее на кровати, подтянул колени к груди и начал читать. Глава начиналась с простого, но неожиданного вопроса — вопроса, который он никогда не задавал себе раньше.

«Откуда вообще взялось мнение, что женщины ненавидят мужчин?»

      Он перечитал эту строку дважды. Забавно, что он никогда об этом не думал. Хотя возможно, потому что он ещё слишком мал.

«Это мнение возникло в период феминизма — когда женщины начали бороться за свои права. Мужчинам, привыкшим управлять женщинами, это не понравилось. Ведь если женщина требует равных прав, значит, мужчина перестаёт быть «главным». И некоторые до сих пор считают, что феминизм и мужененавистничество — это одно и то же. Но это не так. Феминизм — это не про ненависть к мужчинам. Это про равные права».

      Гарри задумался. Он вспомнил разговоры Дафны о женщинах-изобретательницах, о запретах, о том, как женщин заставляли носить неудобную одежду, лишали права голоса, вынуждали выходить замуж за насильников. Всё это было не про ненависть. Это было про борьбу за свою жизнь и свободу. Он перевернул страницу и увидел пример, который заставил его слегка улыбнуться.

«Представьте, что парень и девушка собираются подняться в гору. Парень носит ботинки с толстой подошвой — удобные, устойчивые, созданные для того, чтобы идти вверх. А девушка носит туфли, потому что общество сказало ей: «ты должна носить туфли, ты же девушка». Ей неудобно. Камни впиваются в подошву, ноги скользят, каждый шаг даётся с трудом. Но она идёт. Парню легко, он не понимает, почему она жалуется. Она говорит: «Мне тяжело». Он отвечает: «Не ной, у меня тоже не сахар». Но у него удобные ботинки. У него другая реальность. И она не ненавидит его за то, что у него хорошая обувь. Она ненавидит общество, которое заставило её надеть туфли».

      Гарри остановился. Он представил эту картину — гору, парня в ботинках, девушку в туфлях. И понял, что это не про гору. Это про жизнь. Неудобную, неровную, полную камней и крутых подъёмов. И в этой жизни мужчинам действительно легче, потому что всё сделано под них. Кресла в машинах, стандарты красоты, ожидания общества — всё подстраивается под мужчину. Женщина же вынуждена подстраиваться под мир, который не для неё создан.

«Феминистки борются не с мужчинами. Они борются с обществом, которое решает за них. И это не ненависть — это желание, чтобы они могли сами выбирать обувь».

      Гарри закрыл книгу на мгновение, глядя на обложку. Он вспомнил Дафну. Её рассказы о женщинах, которые ломали ноги ради красоты. О тех, кого сжигали за то, что они были слишком умными. Она не ненавидела мужчин. Она ненавидела несправедливость. И он понял, что это одно из главных отличий — умение видеть систему, а не человека. Он открыл книгу и продолжил читать. В главе было ещё много — о том, как страх потерять власть превращается в ненависть, о том, как мужчины, чувствуя угрозу своему положению, начинают видеть врага в каждой женщине, которая требует равенства. О том, как легко спутать борьбу за права с нападением на личность. Гарри чувствовал, как внутри прорастает что-то новое — не гнев, не стыд, а понимание. Он не знал, что будет делать с этим знанием дальше, но он знал: оно останется с ним и, когда он закроет книгу, он запомнит эту главу навсегда.       Гарри перевернул страницу и продолжил читать. Глава становилась глубже, и он чувствовал, как слова книги оседают в нём, тихо, но настойчиво меняя что-то внутри.

«Ещё до того, как девочка появляется на свет, общество начинает её винить. Виновата в том, что мать теряет красоту. В старину существовали народные признаки, по которым определяли пол ребёнка: если мать тошнило, если она становилась некрасивой и толстой — значит, родится девочка. Почему? Потому что девочка — это уже «проблема». Её появление не радует, её ждут с меньшим энтузиазмом.»

      Гарри остановился на мгновение. Он вспомнил, как в мире магии тоже есть предрассудки. Чистокровные семьи, где ждут наследника рода. Где девочка — это «всего лишь дочь» или «предмет для выгодной партии». Он подумал о Дафне. Её родители, наверное, ждали мальчика? Или они были другими? Он читал дальше.

«Когда девочка рождается, все говорят: «В следующий раз родится наследник». «Она родилась помощницей маме». Её воспринимают как дополнение к мужчинам — сначала к отцу, потом к мужу, потом к сыну. Но мало кто знает, что род продолжает именно женщина. Именно она передаёт жизнь, именно она носит ребёнка девять месяцев под сердцем, именно она рискует жизнью, чтобы он появился на свет. Но после рождения — все хвалят мужчину.»

      Гарри задумался. Он никогда не думал о том, что род продолжается по женской линии. Что мать — это начало, а не дополнение.

«Почему в некоторых странах есть отчество, но нет матчества? Почему ребёнок берёт фамилию отца, а не матери? Почему имя выбирает почти всегда мужчина? Женщина носила ребёнка, её тошнило, она не могла ходить, она рожала и могла умереть. Но после рождения — все говорят: «Какой отец молодец!»»

      Гарри сжал край книги. Он понял, что всё действительно так. Первое имя выбирает для сына почти всегда отец. Вторые имена сыновьям обычно идут от отцов. Фамилии — от отцов. Наследство — сыновьям. Девочки — просто «дочери», которые выйдут замуж и уйдут в другой род.

«А что остаётся женщине? Ничего. Только роль. Только обязанности. Только ожидания. И после всего этого говорят: «Женщины всё выдумывают».»

      Гарри отложил книгу на колени и посмотрел в стену. Слова Дафны смешивались с тем, что он только что прочитал. Её рассказы о том, как мужчины присваивали себе достижения. О том, как женщин заставляли молчать. О том, как их обесценивали. Он подумал о своей матери. О Лили, которую Дурсли почти не упоминали. О том, как тётя Петунья злилась на неё. Теперь он начинал понимать, почему. Не только из-за магии. Из-за того, что Лили была «той, которую хвалили». А Петунья — «той, которую не замечали».       Гарри снова взял книгу в руки. Он хотел дочитать эту главу до конца, потому что чувствовал — то, что он узнает сегодня, останется с ним навсегда. Он открыл книгу на том месте, где остановился и продолжил читать. В груди росло что-то тёплое и новое. Какое-то чувство, которому он пока не мог подобрать названия. Гарри перевернул ещё одну страницу.

«Каким должен быть образ женщины в глазах мужчин? Она должна быть красивой и ухоженной, но не слишком — чтобы не выглядеть «слишком ярко», не привлекать внимание других мужчин. Нельзя наносить слишком много косметики, потому что это «вульгарно». Нельзя слишком следить за собой, чтобы не казаться «самовлюблённой». Она должна быть привлекательной ровно настолько, чтобы нравиться своему мужчине, и только ему.»

      Гарри задумался. Он слышал такие разговоры от тети Петуньи. Как она судила девушек за то, сколько теней она нанесла на веки. Как говорила, что «она слишком яркая», если она носит красную помаду. И в то же время — «она некрасивая», если она не пользуется косметикой. Выхода нет.

«Она не должна лезть в дела мужчины. Не должна обсуждать его работу, его решения, его друзей. Она должна быть опорой, но без права голоса. Она должна готовить, убирать, стирать, растить детей — это считается «её женским долгом». И при этом она должна работать наравне с мужчинами, потому что «нельзя сидеть у мужа на шее». Получается: быть одновременно рабочей силой и бесплатной прислугой.»

      Гарри почувствовал, как внутри появляется удивление и шок. Он вспомнил Дурслей. Как тётя Петунья всегда готовила, убирала, обслуживала дядю Вернона после работы, когда тот был уставший. И тот никогда не говорил ей найти работу. Он никогда не говорил ей: «Домохозяйство — не работа», «Это обязанность жены». Тётя Петунья работала каждый день, без выходных, без зарплаты. И дядя Вернон всегда благодарил её за вкусный ужин и выглаженную рубашку. Гарри никогда не думал, что будет уважать дядю Вернона за это. «Может Дурсли не такие плохие?» — пронеслась мысль у Гарри.

«Мужчины говорят: женщинам место на кухне. А если женщина решает заниматься карьерой, её называют «неправильной», «неженственной», «слишком амбициозной». Но если она остаётся дома, её называют «тунеядкой». Она должна быть идеальной, но любое её действие всегда будет неправильным в глазах мужчин.»

      Гарри сжал край книги. Он думал о Дафне. О том, как она читает магловские журналы, изучает психологию, разбирается в политике. Она не вписывается в этот образ. И он знал — ей всё равно. Она не пытается быть «идеальной девушкой», она пытается быть собой.

«Мужчинам не нужно, чтобы женщина задавала вопросы. Не нужно, чтобы она сомневалась. Не нужно, чтобы она была равной. Если муж изменяет — виновата женщина. «Раз упустила», «раз не доласкала», «раз не уделяла достаточно внимания». Ответственность перекладывается на неё, потому что мужчина не может быть виноват.»

      Гарри представил, как в старину мужчина мог изменить жене и отделаться штрафом в церкви. Заплатить и забыть. А если женщина изменяла — её могли изгнать из общины, лишить детей, уничтожить её жизнь. Двойной стандарт — он был везде. И он всё ещё существует. Он закрыл книгу на мгновение, глядя на обложку. Слова Дафны всё ещё звучали в голове, и слова книги ложились на них, создавая что-то целое и ясное. Он знал, что не сможет просто забыть это. Он не будет закрывать глаза. Он будет видеть. Гарри открыл книгу и продолжил читать. В груди росло что-то новое — не злость, не стыд, а желание понимать и знать. Чтобы однажды, когда придёт время, он мог изменить это. Ради неё и ради всех.

***

      С началом экзаменационной сессии на замок опустилась удивительная, почти неестественная тишина. Тяжёлые дубовые двери Большого зала хлопали реже, коридоры опустели, и даже привидения перемещались бесшумно, будто боясь нарушить хрупкую концентрацию учеников, готовящихся к решающим испытаниям. Воздух в замке стал плотным от напряжения, смешанного с запахом старого пергамента, чернил и страха. В понедельник, ближе к обеду, бледные и замученные третьекурсники выходили с экзамена по трансфигурации, обсуждая результаты и горько жалуясь на трудность заданий — требовалось, например, превратить фарфоровый чайник в черепаху. Сетования Гермионы из-за того, что её черепаха получилась уж очень похожей на морскую вместо обычной, вызывали только всеобщее раздражение; остальным подобные проблемы казались откровенно смехотворными.       — У моей носик от чайника так и остался вместо хвоста, вот кошмар-то...       — Кто-нибудь слышал: могут черепахи дышать паром?       — Смотрю, а на панцире синий узор от чайника. Думаете, снизят за это баллы?       Гарри на торопливом ланче всегда бросал взгляд на Дафну, которая сидела с Трейси и повторяла материал. Она была сосредоточена и Гарри замечал, как её светлые волосы падают на лицо, когда она наклонялась над книгой. Каждый раз, когда он смотрел на неё, внутри разливалось горячее тепло и становилось легче дышать, несмотря на усталость и бесконечные экзамены. Потом снова, без передышки, наверх, на экзамен по заклинаниям. Гермиона оказалась права: профессор Флитвик и в самом деле решил вынести на экзамен Веселящие чары. Гарри, разволновавшись, слегка переборщил и довёл Рона, на котором демонстрировал своё искусство, до припадков истерического хохота, так что беднягу на целый час пришлось поместить для успокоения в отдельную комнату, прежде чем он сам смог взяться за выполнение задания.       После ужина, на котором Гарри влюблённо смотрел на Дафну, студенты поспешили в Общую гостиную, но не отдыхать, а готовиться к следующим экзаменам — по уходу за магическими существами, зельям и астрономии. Утром первым был уход за магическими существами. Лесничий пребывал в полном расстройстве чувств, его мысли были явно где-то далеко. Он принёс в класс объёмистый чан с флоббер-червями и объявил, что экзамен сдаст тот, чьи черви будут всё ещё живы к концу часа. А поскольку эти малосимпатичные существа для своего благоденствия нуждались лишь в том, чтобы их не трогали, то экзамен получился самый лёгкий из всех, а Гарри, Рон и Гермиона наконец-то получили долгожданную возможность переговорить с Хагридом.       — Клювик что-то загрустил. — вполголоса поведал лесничий, наклонившись к Гарри словно бы затем, чтобы проверить самочувствие его червей. — Взаперти, верно, слишком долго сидит... А там... Послезавтра так или иначе решится — одно или... или уж другое.       В тот же день их ожидал и экзамен по зельям, который обернулся полным провалом. Как Гарри ни бился, он не смог сгустить Морочащую закваску, и Снегг, наблюдавший за ним с мстительным удовольствием, нацарапал в своих записях нечто, подозрительно похожее на ноль.       Возможно, Гарри не смог из-за того, что каждый раз смотрел на Дафну. Её спокойное лицо, сосредоточенный взгляд, тонкие пальцы, ловко управляющиеся с ингредиентами — всё это отвлекало его, заставляло забывать о пропорциях и последовательности действий. Он злился на себя, но ничего не мог поделать.       Затем была астрономия — тёмной ночью, на площадке самой высокой из башен. За ней в среду история магии. Писали сочинение, где Гарри спешно припоминал всё, что слышал от Флориана Фортескью о средневековой охоте на ведьм, и в душном классе ему нестерпимо хотелось мороженого с фруктами, каким Фортескью угощал его. После обеда, на котором Гарри, естественно, бросал взгляд на Дафну, в среду сдавали травологию — экзамен проходил в оранжереях, на солнечном пекле, и у многих обгорели шеи, а у Гарри то и дело потекли стёкла очков, от чего приходилось их каждый раз протирать. И, вернувшись в Общую гостиную, все только и мечтали о блаженном часе завтрашнего дня, когда всё будет позади.       Предпоследним экзаменом — в четверг утром — была защита от тёмных искусств. Профессор Люпин устроил самое диковинное испытание, какое только можно вообразить, — полосу препятствий на пересечённой местности. Надо было перейти вброд глубокую заводь — в ней засел гриндилоу; преодолеть цепочку канав, полных красных колпаков; прошлепать по участку болотной топи, не поддаваясь на сбивающие с пути хитрости фонарника. И в конце концов, забравшись в дупло старого дуба, сразиться с очередным боггартом.       Гарри поднимал палочку, уже готовый сразиться с дементором, но боггарт принял облик, который Гарри не ожидал увидеть. Мёртвая Дафна. Она была неестественно бледна, с закрытыми глазами. Из её рта, из уголка губ, текла тонкая струя крови — ярко-красная, пугающая, слишком реальная. Её светлые волосы разметались, руки были безжизненно раскинуты в стороны, и она не дышала.       Гарри не сразу понял, что ему нужно сказать просто «Ридикулус». Он упал на колени рядом с «Дафной» и, забыв обо всём на свете, начал трясти её за плечи, пытаясь разбудить.       — Не умирай. — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Не умирай, пожалуйста. Открой глаза, Дафна. Слышишь меня? Ты не можешь умереть. Ты не можешь оставить меня. Я не позволю.       Слёзы подступили к глазам, и Гарри не мог их сдержать. Он сжимал её холодную руку, пытаясь согреть её своим теплом, но она не отвечала. Он уже почти потерял надежду, когда вдруг вспомнил — это не она. Это боггарт. Это не настоящая Дафна. Он поднял палочку дрожащей рукой и выкрикнул:       — Ридикулус!       Боггарт исчез, оставив после себя только холод и пустоту. Гарри стоял на коленях, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам всё ещё текут слёзы. Сердце колотилось где-то в горле, и он не мог унять дрожь в руках. Донёсся голос Люпина, который услышал громкое заклинание Гарри:       — Превосходно, Гарри. Высший балл.       Гарри выбрался из дупла, чувствуя, как ноги подкашиваются. Он дрожал всем телом, и Люпин, заметив это, подошёл ближе.       — Что случилось, Гарри? — тихо спросил он. — С тобой всё в порядке?       Гарри поднял на него глаза, и в них всё ещё стоял ужас и слезы.       — Там была Дафна. — сказал он, и голос его дрогнул. — Я увидел Дафну. Мёртвую. С кровью. Я не мог её разбудить. Я думал, что она умерла. Я думал, что потерял её.       Люпин положил руку на плечо Гарри и сжал его.       — Это был боггарт, Гарри. Он принял твой самый сильный страх. Но ты справился. Ты молодец. И твоя Дафна жива и с ней всё в порядке.       Гарри кивнул, но внутри всё ещё бушевала буря. Потом пришли Рон и Гермиона. У Рона всё шло прекрасно, пока он не добрался до фонарника, который умудрился-таки заманить его в трясину, куда Рон и провалился по пояс. Гермиона всё делала безупречно до самого дупла с боггартом. Побыв там минуту, она с визгом вылетела наружу.       — Гермиона! — поднял брови Люпин. — Что случилось?       — Там п-п-профессор МакГонагалл. — едва дыша, вымолвила та, указывая на дупло. — Она сказала, что я завалила все экзамены!       Успокоилась Гермиона не сразу. Едва она пришла в себя, друзья зашагали обратно в замок. Рона так и подмывало поострить в адрес боггарта Гермионы, но на парадной лестнице их ожидало зрелище, от которого все шутки одним махом выскочили из головы. Там, наверху, слегка вспотевший под неизменной полосатой мантией, стоял Корнелиус Фадж собственной персоной и обозревал окружающий ландшафт. Увидев Гарри, он переступил с ноги на ногу.       — Рад приветствовать тебя, Гарри! С экзамена, как я понимаю? Уже почти всё сдали?       — Да, сэр. — ответил Гарри.       Гермиона и Рон, которым никогда ещё не доводилось беседовать с министром магии, в некотором замешательстве остановились сзади.       — Чудесный денёк. — продолжал Фадж, окидывая взглядом озеро. — Право, такая жалость, такая жалость...       Он печально вздохнул и вновь повернулся к Гарри:       — Я здесь с неприятной миссией, знаешь ли... Комиссии по обезвреживанию опасных существ требуется свидетель приведения в исполнение приговора взбесившемуся гиппогрифу. А так как я всё равно собирался в Хогвартс, проверить, как тут ситуация с Блэком, то меня попросили заодно принять участие...       — Значит, апелляция отклонена? — вмешался Рон, выходя вперёд.       — Нет-нет, рассмотрение назначено на сегодня. — Фадж с любопытством посмотрел на него.       — Так, может, вам вовсе и не придётся быть свидетелем! — с жаром воскликнул Рон. — Может, ещё гиппогрифа не казнят!       Не успел министр ответить, как из дверей замка вышли двое волшебников. Один был старец, такой древний, что, казалось, вот-вот рассыплется, второй — кряжистый верзила с тонкими чёрными усиками. Гарри сообразил, что это представители Комиссии по обезвреживанию, потому что старый волшебник, покосившись в сторону хижины Хагрида, пробормотал слабым голосом:       — Боже, боже, я слишком стар для подобных вещей... Так в два часа, я правильно понял, Фадж?       Тут только Гарри обратил внимание, что у черноусого детины заткнут за пояс жуткого вида топор с широким сверкающим лезвием — он любовно поигрывал пальцами по отполированной рукояти. Рон хотел было что-то сказать, но Гермиона чувствительно толкнула его локтем в бок и решительным кивком указала на двери замка.       — Зачем ты меня остановила? — возмущался Рон, когда они шли в Большой зал на обед. — Ты видела? Они даже топор приготовили! Какое тут, к чёрту, правосудие!       — Рон, твой отец работает в Министерстве магии. Тебе лучше в таком тоне не говорить с его начальником. — рассудительно ответила Гермиона, хотя и она была встревожена. — Если Хагрид на этот раз сохранит хладнокровие и будет ясно аргументировать свою позицию, возможно, они и не казнят Клювокрыла...       Но Гарри видел, что Гермиона и сама не очень-то верит своим словам. И, вспомнив дементора в виде мёртвой Дафны, понял, что должен бороться за жизнь гиппогрифа также, как будет бороться за жизнь Дафны. Ведь если он не может спасти Клювокрыла, то как он сможет спасти Дафну? Как он сможет найти потомка того, кто проклял род Гринграссов? Как он сможет снять проклятие, если не может даже спасти птицу от людей, которые уже решили её убить?       — Знаете, — сказал Гарри, поворачиваясь к Рону и Гермионе. — раз Рон не может сказать то, что думает, то скажу я. Сразу за нас всех.       И он направился к министру магии. Сердце колотилось где-то в горле, но Гарри не останавливался. Он думал о Дафне, о её улыбке, о её голосе, о том, как она смотрела на него на башне астрономии. Он не мог позволить себе проиграть. За спиной Гарри послышался за спиной торопливый голос Рона:       — Гарри! Стой! Это не самая лучшая идея — действовать на эмоциях!       Гермиона почти схватила его за рукав, пытаясь остановить.       — Гарри, пожалуйста, одумайся! Ты не можешь просто так подойти к министру магии и говорить ему всё, что думаешь! Ты можешь сделать только хуже!       Но было уже поздно. Гарри уже шёл. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее и неудержимое — не просто злость, а что-то большее. Он видел перед собой мёртвую Дафну. Видел её лицо, бледное, безжизненное, с тонкой струйкой крови, стекающей из уголка губ. И если он не мог спасти её, если он не мог найти способ снять проклятие, то он хотя бы мог спасти Клювокрыла. Он должен был попытаться.       — Министр Фадж, — сказал Гарри, подходя к нему. — я хотел бы сказать вам кое-что.       Фадж обернулся, приподняв бровь.       — Да, Гарри? Я слушаю.       — Вы собираетесь убить невинное животное. — проговорил Гарри, стараясь говорить ровно, хотя голос его дрожал от напряжения. — Вы собираетесь казнить гиппогрифа, который защищался, когда его честь оскорбили.       — Гарри, я понимаю твои чувства, но это решение комиссии...       — Комиссии, которая получила взятку от Люциуса Малфоя! — перебил его Гарри.       Фадж побледнел.       — Я не брал никаких взяток, Гарри!       Гарри усмехнулся — горько, безрадостно.       — Ещё лучше. Значит, вы не коррупционер.— повысив голос, произнес он. — Значит, вы просто марионетка в руках Люциуса Малфоя. Он даже не заплатил вам, а вы уже готовы убить невинное животное по его указке.       — Это животное опасно! — возразил Фадж, и в его голосе послышались нотки раздражения. — Оно ранило его сына!       Гарри почувствовал, как внутри закипает гнев.       — Если бы на месте Малфоя был другой ученик, без влиятельного папаши, вы бы и бровью не повели! — воскликнул он. — Вы бы закрыли глаза на это дело, как политики делают это всегда. Но нет — пострадал маленький Малфой, сын Люциуса Малфоя. Того самого, который не научил своего отпрыска, что нужно слушать взрослых, когда они говорят, что нельзя оскорблять гиппогрифов. А Хагрид предупреждал! Он сказал, что нельзя оскорблять гиппогрифов! Но Малфой не послушал. А теперь вы хотите убить Клювокрыла, потому что какой-то избалованный мальчишка не умеет себя вести!       — Мне очень жаль, Гарри, но....— начал министр, но Гарри перебил его.       — Ваша жалость спасёт Клювокрыла, который сегодня будет убит по вашему же решению? — спросил он.       Фадж замолчал.       — Это мне вас жаль. — сказал Гарри. — Вы не министр. Вы тряпка. Вы позволяете Малфою решать за вас. Вы позволяете ему убивать невинных. Вы позволяете ему делать то, что он хочет, потому что он богат и влиятелен. Кто из вас министр магии? Он или вы?       Он развернулся и пошёл обратно к замку, чувствуя, как внутри всё кипит. Он не смотрел на Рона и Гермиону. Он не смотрел на министра. Он смотрел только вперёд, на двери замка, за которыми его ждали экзамены, его друзья и, возможно, Дафна. Сзади он услышал голос Гермионы:       — Министр, простите его, пожалуйста! Он не хотел вас оскорбить! Он просто очень переживает из-за гиппогрифа...       Гарри не остановился. Он шёл вперёд, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёмное и тяжёлое. Он только что оскорбил министра магии. Он только что сказал ему то, что думает. И хотя это было рискованно, он не жалел. Потому что кто-то должен был сказать это вслух.

***

      Гарри вошёл в замок, и прохлада каменных стен обняла его. Он остановился на мгновение и закрыл глаза. Он не мог позволить себе проиграть. Он не мог позволить себе сдаться. Даже если он не сможет спасти Клювокрыла, он должен попытаться. Ради неё.       Гарри почти побежал по коридору, сам не зная куда. Ноги несли его вперёд, сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами всё плыло, и он, наверное, врезался бы в стену, если бы вдруг не услышал голос.       — Гарри?       Он поднял голову. Перед ним стояла Дафна. Светлые волосы рассыпались по плечам, в руках она держала книгу, а в глазах мелькнуло беспокойство. Она выглядела встревоженной ещё до того, как он успел сказать хоть слово.       — Гарри, — повторила она тише. — что случилось? С тобой всё в порядке?       Он не мог ответить. Слова застревали в горле. Он схватил её за руку, не думая о том, как это выглядит, и потянул за собой в заброшенный кабинет. Дверь за ними закрылась. Гарри прислонился спиной к холодной стене и почувствовал, как ноги начинают подкашиваться. Он медленно сполз вниз, садясь на пол, и закрыл лицо руками. Дафна опустилась перед ним на колени, оставив книгу на полу.       — Гарри. — сказала она мягко, но настойчиво. — Ты можешь мне сказать, что случилось? Пожалуйста.       Гарри убрал руки от лица. Его щёки были мокрыми от слёз, которых он сам не заметил. Губы дрожали, а руки тряслись так сильно, что он не мог их успокоить.       — Я так облажался... — начал он и запнулся. — Я сказал Фаджу всё, что думал о нём. Я сказал, что он тряпка и марионетка.       Дафна слушала, не перебивая, с широко удивлёнными глазами.       — И из-за меня...— продолжал Гарри, и голос его сорвался на хрип. — из-за теперь гиппогрифа точно казнят. Я не смог его спасти. Я не смог ничего сделать. Я просто... просто стоял и орал на министра магии, и это ничего не изменило.       Он замолчал, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.       — Это не всё. — сказал он тихо. — На экзамене по защите... мы должны были сражаться с боггартом.       Гарри посмотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что Дафна на мгновение замерла.       — И я увидел тебя. — прошептал он. — Я увидел тебя мёртвую. Я пытался тебя разбудить, но ты не дышала. Я думал, что потерял тебя.       Голос его дрогнул, и он почувствовал, как воздух начинает застревать в лёгких. Горло сжалось будто кто-то сдавил его изнутри. Гарри попытался сделать вдох, но не смог. Он снова попытался и снова ничего. Он схватился за горло, чувствуя, как паника нарастает.       — Гарри, успокойся. — прошептала Дафна, и голос её стал твёрже. — Это паническая атака. Помнишь, я тебе говорила? Не пытайся вдохнуть много. Просто медленно дыши.       Она положила руку ему на плечо.       — Слушай меня и смотри на меня. Ты можешь дышать просто вдыхай медленно. Вдох... выдох...       Гарри пытался, но ничего не выходило. Он хватал ртом воздух, но он не проходил в лёгкие. Голова кружилась, и перед глазами начали мелькать тёмные пятна. Он чувствовал, как его руки опускаются, и понял, что сейчас потеряет сознание.       — Гарри, дыши. — сказала Дафна, и голос её стал почти резким. — Я здесь. Ты не один. Я не уйду. Дыши со мной. Слышишь?       Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на неё. Но Гарри всё ещё не мог дышать и понял, что сейчас он упадёт в обморок. Дафна поняла это раньше, чем он успел закрыть глаза. Она наклонилась вперёд, прижимаясь своими губами к его губам и вдохнула в него воздух. Гарри почувствовал, как тёплый воздух входит в его лёгкие. Дафна отстранилась, снова сделала вдох и снова наклонилась к нему. Её губы касались его губ, и он чувствовал, как воздух наполняет его грудь, как тьма отступает, как сердце начинает биться ровнее. Он не знал, сколько времени это длилось. Может быть, минуту. Может быть, больше. Но когда она отстранилась в последний раз, он уже мог дышать сам.       Гарри открыл глаза. Он лежал на полу, и Дафна сидела рядом, тяжело дыша, с бледным лицом. В её глазах всё ещё был страх.       — Лучше? — спросила она.       Гарри кивнул, не в силах говорить. Голова всё ещё болела — тупая, пульсирующая боль, которая отдавалась в висках. Но он мог дышать.       — Я... — начал он, и голос его звучал хрипло. — Я, наверное, выгляжу как сопляк. Прости.       — Глупости. — сказала Дафна. — Ты только что пережил паническую атаку и не должен извиняться за это.       — Ты спасла меня. — сказал Гарри. — Снова.       — Ты бы сделал то же самое для меня. — ответила она.       Голова Гарри всё ещё болела, но дыхание постепенно выравнивалось. Он смотрел на Дафну, которая сидела рядом, тяжело дыша, с бледным лицом и встревоженными глазами. И вдруг он осознал. Его губы всё ещё хранили тепло её губ. Он поднял руку и осторожно прикоснулся к ним — туда, где только что были её губы. Он почувствовал, как кровь приливает к щекам, и понял, что краснеет.       — Дафна. — сказал он тихо, и голос его звучал хрипло. — Я... прости меня за то, что тебе пришлось... что тебе пришлось меня целовать.       Он не смотрел на неё, чувствуя, как внутри разрастается странное, неловкое тепло. Дафна тоже отвела взгляд. На её щеках появился лёгкий румянец.       — Гарри, — сказала она, и голос её звучал чуть тише обычного. — я не целовала тебя. Я делала искусственное дыхание. Это была медицинская помощь. Ты задыхался, и я помогла тебе дышать. Тебе не нужно стесняться этого и извиняться.       Гарри почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он не знал, чего ждал, но её слова прозвучали слишком рационально, слишком правильно. И в этом было что-то грустное.       — Спасибо. — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — За то, что спасла меня от задыхания. Ты — мой воздух.       Дафна посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? нежность? Гарри не мог понять. Они сидели в тишине ещё несколько мгновений. Казалось, само время остановилось, чтобы дать им этот момент.       — Нам, наверное, пора. — сказала Дафна. — Твои друзья, наверное, уже ищут тебя.       Гарри кивнул, хотя ему совсем не хотелось уходить. Он поднялся, чувствуя, как ноги ещё дрожат, и помог ей встать.       — Дафна, давай никому не скажем об этом. — прошептал он. — О том, что произошло. О том, что ты...       — О том, что я делала тебе искусственное дыхание. — закончила Дафна, и в её голосе мелькнула лёгкая усмешка. — Да, я думаю, это останется только между нами.       Они вышли из заброшенного кабинета и разошлись в разные стороны. Гарри шёл по коридору, но не видел ни каменных стен, ни факелов, ни портретов, которые провожали его любопытными взглядами. Он слышал только биение собственного сердца — громкое, ровное, почти оглушительное в тишине пустого замка. Он остановился у высокого окна и, смотря на небо, видел только одно — её лицо. Её глаза, полные беспокойства за него. Её губы, которые коснулись его губ.       Он медленно поднёс руку к лицу и провёл пальцами по губам — туда, где до сих пор хранилось тепло её дыхания. Это было прикосновение, которое длилось всего несколько секунд, но оно изменило всё. Гарри чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое и пугающее одновременно. Что-то, чему он не мог дать названия, хотя уже знал ответ. Он закрыл глаза и позволил себе вспомнить этот момент. Её лицо, склонившееся над ним. Её дыхание, тёплое и живое, входящее в его лёгкие. Её пальцы, сжимающие его плечи, когда она вдохнула в него воздух. Он не знал, сколько времени прошло пока он стоял — может быть, минута, а может быть, целая вечность. Но он знал одно: он хотел бы, чтобы это повторилось. Он хотел бы, чтобы она снова наклонилась к нему. Чтобы её губы снова коснулись его губ.       Гарри открыл глаза и посмотрел на своё отражение в стекле окна. Бледное лицо, взъерошенные волосы, лёгкая улыбка, которую он не мог сдержать. Он выглядел как влюблённый дурак. Хотя, наверное, так оно и было.       — Идиот. — прошептал он сам себе. — Просто идиот.       Он попытался убедить себя, что это глупо. Что она не целовала его — она делала искусственное дыхание. Что это была чисто медицинская помощь, а не романтический жест. Что он не должен чувствовать того, что чувствует. Но он чувствовал. Он хотел, чтобы она снова сделала ему искусственное дыхание. Он хотел, чтобы она снова была рядом. Он хотел, чтобы она смотрела на него так же, как тогда — с беспокойством, с теплотой и... любовью. Гарри закрыл глаза и сделал глубокий вдох.       — Я влюбился в Дафну Гринграсс. — сказал он тихо.       Слова прозвучали странно, почти пугающе. Он никогда не говорил этого вслух. Он никогда не признавался себе в этом. Но теперь, когда он произнёс это, правда стала очевидной. Он влюбился в девушку с факультета, который он раньше презирал. В чистокровную девушку, которая читала магловские книги по психологии и рассказывала ему о несправедливости мира. В девушку, которая держала его за руку на башне астрономии и говорила о проклятии своего рода. В девушку, которая спасла его от удушья. Гарри снова коснулся губ и улыбнулся.       — Я влюбился в Дафну Гринграсс. — повторил он, и на этот раз слова прозвучали легче.       Он знал, что это изменит всё. Он знал, что теперь не сможет смотреть на неё как раньше. Он знал, что придётся скрывать свои чувства, пока он не будет готов их открыть. Но сейчас, в этот тихий час, он позволил себе просто чувствовать.