Глава 12. Голоса, которые не замолчали.

      На следующее утро, когда Гарри вместе с другими игроками сборной Гриффиндора вошёл в Большой зал, их встретили оглушительными аплодисментами. Гарри широко ухмыльнулся, увидев, что им аплодируют не только свои, но и ученики Когтеврана и Пуффендуя. Когда они проходили мимо стола Слизерина, раздался громкий свист. Гарри скосил глаза, заметив краем глаза, что Малфой выглядит даже бледнее, чем обычно. Но Гарри смотрел не на Малфоя.       Он украдкой бросил взгляд на стол Слизерина — туда, где сидела Дафна. Она разговаривала с Трейси, чуть склонив голову набок, и светлые волосы рассыпались по плечам. Рядом с ней сидела Астория — маленькая, худенькая, с коричневыми хвостиками. Она сосредоточенно смотрела в тарелку и, кажется, пыталась есть, несмотря на горе от потери матери в 11 лет. Гарри заметил, как ложка поднимается ко рту, и на лице Астории появляется слабая, едва заметная улыбка и каша не вываливалась обратно. Дафна, не прерывая разговора с Трейси, мягко коснулась плеча сестры, одобряя её старания.       Гарри почувствовал, как внутри разливается тепло. Она заботится о сестре даже сейчас, даже когда её собственная жизнь рушится. Он перевёл взгляд на Трейси — та что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя, а Дафна слушала, кивая. Гарри хотелось подойти к ней, сказать что-то, хотя бы «привет». Но он не мог. Не перед всем залом. Не перед матчем.       — Удачи, Гарри! — крикнула Чжоу Чанг, ловец сборной Когтеврана, проходя мимо. Она улыбнулась своей сладкой, приторной улыбкой, и Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок.       Он не ответил. Только кивнул — коротко, почти грубо — и отвернулся. Ему не нравилась Чжоу. Не нравилась её улыбка, не нравилось, как она смотрела на него, будто он был её собственностью. Ему не нравилось, что она лезла к нему, что пыталась казаться милой и заботливой. Она не была заботливой. Она просто хотела быть рядом с героем. «Она не Дафна» — подумал Гарри. — «Она вообще не похожа на неё».       Он снова посмотрел на слизеринский стол. Дафна всё ещё говорила с Трейси, не глядя в его сторону. Но Гарри знал — она здесь. Она видит его. И это было важнее всех «удач» Чжоу.       За завтраком Вуд требовал от всех игроков поесть как можно плотнее, хотя сам так и не притронулся к еде. А затем, не дав никому доесть, поспешно вывел команду из зала, прежде чем оттуда вышел хоть один человек. Вуд хотел, чтобы они первыми узнали, в каких погодных условиях им предстоит играть. Когда они выходили, снова разразились аплодисменты.       — Отлично... никакого ветра... солнце чуть ярче, чем надо, будет бить в глаза, не забывайте об этом. — бормотал Вуд, прохаживаясь по полю взад и вперёд и озираясь по сторонам. — А земля достаточно твёрдая, и это хорошо... значит, мы сможем сильнее оттолкнуться и быстрее взлететь...       Наконец они увидели, как вдалеке распахнулись ворота замка и вся школа высыпала на лужайку.       — В раздевалку. — напряжённым голосом скомандовал Вуд.       Они молча переоделись в алую спортивную форму. Гарри было интересно, как чувствуют себя остальные; лично у него было такое ощущение, что он съел на завтрак нечто скользкое и извивающееся. Ему показалось, что прошло всего несколько секунд и Вуд громко объявил, что пришло время выходить на поле. Когда они вышли из раздевалки, по трибунам прокатилось настоящее цунами приветствий. Три четверти зрителей размахивали алыми флагами с изображённым на них львом, эмблемой Гриффиндора, или транспарантами с надписями типа «ВПЕРЁД, ГРИФФИНДОР!» и «КУБОК — ЛЬВАМ!». На трибуне Слизерина сидело примерно двести болельщиков в зелёных одеждах, на их знамёнах поблескивала зелёная змея, а в самом первом ряду, как и все вокруг него одетый во всё зелёное, сидел профессор Снегг и мрачно ухмылялся.       Гарри быстро пробежал взглядом по трибуне Слизерина. Дафна сидела не в первом ряду, но Гарри сразу её нашёл — по светлой макушке, по прямой спине, по тому, как она сидела, чуть наклонив голову. Она смотрела на поле. На него.       Сердце пропустило удар. Он отвернулся, чувствуя, как щёки начинают гореть. Сейчас не время. Сейчас надо думать о матче и о снитче.       — А вот и сборная Гриффиндора! — завопил Ли Джордан, который, как обычно, выступал в роли комментатора. — Поттер, Белл, Джонсон, Спиннет, Уизли, Уизли и Вуд. Все признают, что это лучшая сборная факультета Гриффиндор за последние несколько лет...       Громкие недовольные выкрики, донёсшиеся с трибуны Слизерина, заглушили комментарий.       — А вот на поле появилась команда Слизерина. — продолжил Джордан, когда на стадионе воцарилась относительная тишина. — Её выводит капитан сборной Маркус Флинт. Он произвёл в своей команде некоторые замены и, похоже, предпочёл габариты мастерству...       Трибуна Слизерина снова неодобрительно завопила. Однако Гарри отчётливо видел, что у Джордана, в общем-то, имелись основания для такого заявления. Малфой был не просто самым маленьким игроком Слизерина — на фоне невообразимо огромных остальных игроков он был самым крошечным.       — Капитаны, пожмите друг другу руки! — скомандовала мадам Трюк.       Вуд и Флинт схватили друг друга за руки. Со стороны казалось, что каждый из них пытается сломать другому пальцы.       — Седлайте метлы! — распорядилась мадам Трюк. — Раз… два... три!       Её свисток потонул в пронёсшемся по стадиону вопле, и четырнадцать игроков взмыли в воздух. Гарри ощутил, как ветер откидывает с его лба волосы. Оказавшись в небе, он сразу перестал нервничать. Оглянувшись, он заметил позади себя Малфоя и резко сорвался с места, озираясь по сторонам в поисках снитча. Но он не мог не бросить взгляд на трибуну Слизерина. На то место, где сидела Дафна. Она смотрела на него. И Гарри почувствовал, как внутри разливается тепло.       — Мяч у сборной Гриффиндора, Алисия Спиннет, сжимая в руках квоффл, устремляется к кольцам Слизерина. Давай, Алисия! — начал комментарий Джордан. — О, нет — квоффл перехватывает Уоррингтон. Уоррингтон летит на половину поля Гриффиндора... БАМ! — его останавливает бладжер. Отличная работа, Джордж Уизли! Уоррингтон роняет квоффл, его подхватывает... да, это Джонсон, и мяч снова у гриффиндорцев! Ну давай же, Анджелина! Она великолепно обводит Монтегю... осторожно, Анджелина, это бладжер! ГОЛ! ДЕСЯТЬ — НОЛЬ В ПОЛЬЗУ ГРИФФИНДОРА!       Анджелина, победно вскинув сжатый кулак, облетела кольца Слизерина, а под ней бушевало от восторга алое море... Гарри летал высоко над полем, высматривая снитч, но каждые несколько секунд его взгляд возвращался к трибуне Слизерина. Дафна сидела неподвижно, смотрела на игру, и Гарри казалось, что она смотрит именно на него.       — ОЙ!       Анджелина чуть не слетела с метлы — в неё внезапно врезался Маркус Флинт.       — Извини! — буркнул Флинт, когда внизу раздался возмущённый рев стадиона. — Я её не заметил!       В следующее мгновение подоспевший Фред Уизли обрушил свою биту на затылок Флинта. Флинт ткнулся носом в рукоятку собственной метлы, и на поле закапала кровь.       — Прекратите! — пронзительно завопила мадам Трюк, зависая в воздухе между ними. — Сборная Гриффиндора получает право на пенальти за беспричинное нападение на своего охотника! Сборная Слизерина получает право на пенальти за намеренное нападение на своего охотника!       — Бросьте, мисс! — проворчал Фред, но мадам Трюк дунула в свисток, и Алисия полетела к кольцам Слизерина, чтобы пробить пенальти.       — Давай, Алисия! — прервал воцарившуюся на стадионе тишину голос Ли Джордана. — ДА! ОНА ПЕРЕИГРЫВАЕТ ВРАТАРЯ! ДВАДЦАТЬ — НОЛЬ В ПОЛЬЗУ ГРИФФИНДОРА!       Гарри резко развернул метлу, чтобы посмотреть, как Флинт направляется выполнять штрафной бросок к кольцам Гриффиндора. Из носа Флинта текла кровь. Перед кольцами парил Вуд. Зубы его были крепко сжаты. Гарри снова бросил взгляд на трибуну Слизерина. Дафна смотрела на поле. Она не кричала, не махала руками — просто сидела и смотрела. Но Гарри чувствовал: она болеет за него. Самую капельку.       — Разумеется, Вуд — великолепный голкипер! — прокомментировал Ли Джордан, пока Флинт дожидался свистка мадам Трюк. — Просто потрясающий! Его очень сложно обвести, ужасно сложно. ДА! ПОВЕРИТЬ НЕ МОГУ! ВУД СПАСАЕТ СВОИ ВОРОТА!       Гарри с облегчением развернулся и полетел прочь, высматривая снитч, но при этом стараясь прислушиваться к комментарию Джордана. Сам он не мог поймать снитч до того момента, пока Гриффиндор не начнёт опережать Слизерин больше чем на пятьдесят очков, но он знал, что снитч не будет дожидаться этого и обязательно появится с минуты на минуту. Гарри предстояло помешать Малфою поймать его. Матч продолжался. Гарри летал, уворачивался, высматривал — и каждые несколько секунд его взгляд возвращался к трибуне Слизерина. К светлым волосам. К прямой спине. К ней. Матч подходил к концу. Гарри чувствовал, как усталость наваливается на плечи, но он не мог остановиться. Он должен был поймать снитч. Должен был победить. Ради команды. Ради Вуда. Ради всех, кто верил в него. И ради неё.       Он увидел снитч — маленький золотой мячик, который парил у самого поля, рядом с трибуной Слизерина. Гарри рванул вниз, чувствуя, как ветер свистит в ушах. Малфой пытался догнать его, но «Молния» была быстрее. Гарри вытянул руку и сжал кулак. Он поймал снитч. Стадион взорвался криками. Гарри взмыл в воздух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он победил. Он сделал это. Он посмотрел на трибуну Слизерина. Дафна встала. Она не кричала, не махала руками. Но она смотрела на него — и улыбалась.       Гарри чувствовал, как внутри разливается тепло. Он сжал снитч в кулаке и незаметно, никем не замеченный, сунул его в карман мантии. Снитч трепыхался, пытаясь улететь, но Гарри крепко сжал его — чтобы не улетел, чтобы сохранить для кое-чего.

***

      Прошло два дня после матча. Гарри всё ещё чувствовал себя так, будто парил где-то между небом и землёй. Он нашёл Гермиону в библиотеке. Она сидела за дальним столом, окружённая горами книг, и что-то яростно строчила в пергаменте. Гарри подошёл и осторожно коснулся её плеча.       — Гермиона, — сказал он тихо. — Мне нужна твоя помощь.       Она подняла голову. В её глазах мелькнуло удивление — Гарри редко просил о помощи.       — Что случилось? — спросила она, откладывая перо.       Гарри оглянулся по сторонам, убеждаясь, что никто их не слышит, и достал из кармана мантии золотой снитч. Гермиона вытаращила глаза.       — Гарри, это же тот самый снитч! Ты украл его?! — прошипела она.       — Не украл. — ответил Гарри. — А просто оставил себе. Я хочу подарить его кое-кому.       — Подарить? — Гермиона нахмурилась. — Но это же спортивный инвентарь. Его нельзя просто взять и присвоить.       — Можно, если он принадлежит мне. — возразил Гарри. — Я поймал его. Это моя победа. Я просто раньше этого не делал.       — Но формально снитч принадлежит школе. — начала Гермиона, но Гарри перебил её:       — Пожалуйста, Гермиона. Мне очень нужна твоя помощь.       Она вздохнула, посмотрела на него долгим взглядом и сдалась.       — Ладно. Что нужно сделать?       — Я хочу заколдовать его — объяснил Гарри. — Чтобы он летал рядом с владельцем. Чтобы не улетал далеко, но и не сидел на месте. Чтобы с ним можно было играть.       Гермиона снова нахмурилась.       — Продвинутое заклинание. — сказала она. — Я не уверена, что смогу. Нам понадобится книга по чарам движения.       Она встала и направилась к стеллажу, а Гарри последовал за ней. Через несколько минут они сидели за столом, изучая страницы старого фолианта. Гермиона шептала заклинания, проводила палочкой над снитчем — и он начинал светиться, а потом замирал.       — Готово. — сказала она с облегчением. — Он не улетит, но будет летать вокруг и слушаться движениями.       — Спасибо, Гермиона. — сказал Гарри с искренней благодарностью.       Он хотел уже убрать снитч в карман, но Гермиона поймала его за руку.       — Подожди, Гарри. Я хочу кое-что знать.       — Что? — спросил он.       — Кому ты собрался его дарить?       Гарри покраснел. Он не был готов к этому вопросу, хотя и догадывался, что он прозвучит.       — Это... — начал он. — это подарок.       — Я поняла, что подарок. Для кого?       — Для одной девушки.       — Для девушки? — Гермиона приподняла бровь. — Гарри, обычно девушкам дарят цветы или шоколад, а не снитчи.       — Я уверен, что её не впечатлить просто цветами. — ответил Гарри. — Она не такая.       — Тогда кто она? — настойчиво спросила Гермиона. — Кто эта девушка?       Гарри сжал снитч в ладони. Он чувствовал, как золотой мячик тихо трепещет, готовый к полёту.       — Я не хочу сглазить. — сказал он. — У нас пока ничего нет. Но... мне просто хорошо с ней. Я не хочу, чтобы кто-то знал о том, кто она. Пока что.       Гермиона смотрела на него долгим, внимательным взглядом, а потом её лицо смягчилось.       — Хорошо, Гарри. — сказала она. — Я не буду допытываться. Но ты же мне расскажешь, когда будешь готов?       — Обещаю. Ты узнаешь самая первая. — ответил Гарри.       Он убрал снитч в карман и направился к выходу. Он шёл по коридору и сжимал в кармане снитч. Он знал, что сделает это завтра. Он подарит его ей. Он не знал, что она скажет, но он знал — он должен попробовать.

***

      Спустя три дня после матча Гарри нашёл её в старом коридоре на третьем этаже. Там, где никто не ходил, где пыль лежала слоями, а сквозь мутные стёкла пробивался мягкий, рассеянный свет. Дафна сидела на широком каменном подоконнике, поджав под себя ноги, и держала в руках глянцевый журнал с яркой обложкой. Увидев его, она улыбнулась — той самой лёгкой улыбкой, которую Гарри видел только в самые спокойные моменты.       — Привет, Гарри. — сказала она. — Садись. У меня есть что тебе рассказать.       Гарри сел рядом, стараясь не слишком тесниться, но и не держать дистанцию. Подоконник был достаточно широким, чтобы разместиться вдвоём.       — Что за журнал? — спросил он, кивая на глянцевые страницы.       Дафна вздохнула, и в её голосе послышалась смесь усталости и возмущения.       — Мне вчера пришёл журнал из мира маглов, который я выписываю. Там столько шокирующих фактов, что я до сих пор не могу успокоиться. Я хочу тебе рассказать, но там так много всего, что я даже не знаю, с чего начать.       Гарри слушал её, и в его груди разрасталось какое-то странное чувство. Он знал, что сейчас — самое подходящее время.       — Дафна. — сказал он тихо. — Перед тем как ты начнёшь, я хочу кое-что тебе подарить.       Дафна удивлённо приподняла бровь. Она захлопнула журнал и отложила его в сторону.       — Ты собираешься дарить мне подарки? Мы же ещё даже не успели поговорить о том, что я хочу тебе рассказать.       — Это быстро. — пообещал Гарри. — Просто закрой глаза.       Дафна посмотрела на него с лёгким подозрением, но сделала так, как он просил. Гарри достал из кармана мантии золотой снитч. Мячик тихо трепетал в его ладони, готовый вырваться и улететь. Гарри выдохнул и положил снитч на раскрытую ладонь Дафны.       — Открывай. — сказал он.       Дафна открыла глаза и посмотрела вниз. Увидев снитч, она сначала не поняла.       — Это... это тот самый снитч? — спросила она. — С матча?       — Да, который я поймал. — подтвердил Гарри.       — Но почему ты...       Она не успела договорить. Снитч вдруг встрепенулся, взлетел над её ладонью и начал медленно кружить в воздухе, словно танцуя. Он описывал плавные круги вокруг её руки, поднимался выше, опускался, будто исследуя новую хозяйку.       — Он... он двигается. — прошептала Дафна. — Он не улетает, но движется.       — Я попросил Гермиону помочь. — объяснил Гарри. — Заклинание чар движения. Теперь этот снитч не улетит далеко, но будет летать рядом и слушаться движения и хозяина. И похоже он выбрал тебя своей хозяйкой.       Дафна подняла руку, и снитч послушно скользнул к её пальцам, мягко касаясь их золотыми крыльями. Она пошевелила ладонью — и мячик повторил её движение, словно танцевал с ней в паре.       — Это невероятно. — сказала она, и в её голосе было столько восхищения, что Гарри почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Гарри, ты...       Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то новое — тёплое, почти благодарное.       — Спасибо. — сказала она мягко. — Я не ожидала.       — Это тебе в память о матче. И в благодарность за то, что ты предупредила меня о "дементорах" Малфоя. — ответил Гарри. — Я не был уверен, что тебе он понравится. Цветы — это не твой язык, я знаю. А снитч — он...       — Он в точку. — договорила Дафна.       Снитч снова взлетел, описал круг над их головами и вернулся к её ладони, как верный питомец. Дафна улыбнулась — не насмешливо, не сдержанно, а по-настоящему тепло.       — Ты меня удивил. — сказала она.       — Это хорошо? — улыбнулся Гарри.       — Ещё как. — ответила она.       Снитч мягко коснулся её запястья и замер, ожидая нового движения. Дафна сжала его в ладони и посмотрела на Гарри с той же улыбкой.       — А теперь, — сказала она. — ты готов выслушать о том, что я узнала в этом журнале?       — Всегда готов. — сказал Гарри.       Они сидели на подоконнике, и солнечный свет мягко окутывал их, а снитч, как маленькое золотое солнце, парил над ладонью Дафны, ожидая её следующего движения.       Дафна начала говорить, и в её голосе звучала та самая смесь возмущения и увлечённости, которая появлялась у неё каждый раз, когда она делилась чем-то важным. Она сидела на подоконнике, чуть повернувшись к Гарри, и в руке её тихо поблёскивал снитч, послушно застывший в ладони. Она словно и не замечала его, а он, казалось, слушал её вместе с Гарри.       — Знаешь ли ты, — начала она. — о платье, которое буквально валило всех наповал?       Гарри перевёл взгляд с её лица на журнал, лежащий рядом, и обратно.       — В 1830-х годах, — продолжала Дафна. — пошла мода на платья цвета «Парижская зелень». Невероятного, почти пугающего изумрудного оттенка. Платье сверкало и блестело так, что казалось, будто в ткани поселился свет. Женщины мечтали о таких платьях, мужчины сходили с ума, глядя на них.       — Звучит красиво. — сказал Гарри с лёгкой улыбкой.       — Красиво — это мягко сказано. — усмехнулась Дафна. — Это был настоящий культ. Но вот в чём загвоздка: этот изумрудный цвет добывали не только из трав и не из соков. Его добывали из мышьяка.       Улыбка Гарри медленно сползла, он не сразу понял в правдивости того, что услышал и переспросил:       — Мышьяк? Как в отраве?       — Именно так. — кивнула Дафна. — Ту самую зелень, от которой у всех захватывало дух, получали, смешивая мышьяк с другими компонентами. Девушки, носившие такие платья, буквально отправлялись к праотцам. Ткань постепенно отравляла их через кожу, через дыхание, через пот, в котором растворялись ядовитые частицы.       — И они не знали? — шокировано спросил Гарри, чувствуя, как внутри холодеет.       — Многие знали. — покачала головой Дафна. — Но какое им было дело до смерти, если можно было стать королевой бала?       Гарри смотрел на неё, пытаясь представить эту картину: блестящий зал, свечи, музыка, танцы. И женщины в изумрудных платьях — прекрасные, невесомые, смертельно опасные.       — А мужчины, — добавила Дафна. — которые танцевали с этими дамами, покрывались сыпью. Отравление передавалось и им. Некоторые мужчины носили такие же изумрудные галстуки с тем же мышьяком.       Гарри сглотнул.       — То есть… они убивали себя и других, просто желая быть красивыми?       — Именно. Фраза «убийственный образ» тогда понималась слишком буквально. — сказала Дафна с усмешкой. — Не находишь?       Гарри задумался. Он смотрел на журнал, который лежал рядом, и не мог оторвать взгляда.       — Это безумие. — сказал он.       — Для нас сейчас— да. — согласилась Дафна. — А тогда это было нормой. Красота стоила жизни. И многие были готовы заплатить эту цену.       Она помолчала, и в тишине коридора слышалось только мягкое гудение снитча, который нетерпеливо бил крылышками в её ладони.       — Я не могу перестать думать об этом. — сказала она. — О том, как легко мы отдаём себя ради того, чтобы казаться лучше. Чтобы быть замеченными. Чтобы нас запомнили.       — Ты не такая. — сказал Гарри.       Дафна подняла на него глаза. В них мелькнула тень удивления.       — Откуда ты знаешь?       — Потому что ты носишь эту правду, как платье. — ответил Гарри. — Ты не прячешь её за красивой ложью. Ты говоришь её, даже когда она неудобная.       Дафна посмотрела на него долгим взглядом. Снитч в её руке замер, будто прислушиваясь.       — Спасибо. — сказала она тихо.       Они сидели молча, и солнечный свет мягко окутывал их. Гарри чувствовал, что рядом с ней даже самые страшные истории становятся чуть менее пугающими. Потому что она была рядом.       — Но это не всё. — сказала Дафна, и её голос стал ещё более напряжённым. — Я читала про Первую мировую войну у маглов. Про заводы, на которых делали боеприпасы.       Гарри слушал, не перебивая.       — На этих заводах работали в основном женщины. Мужчины были на фронте, и женщины заняли их места. Работа была реально тяжёлая и важная, иногда длилась по четырнадцать часов в день. Они делали снаряды, патроны, взрывчатку — всё, что нужно было для войны и победы.       — Звучит как ад. — с грустью сказал Гарри.       — Так и было. — кивнула Дафна. — Но даже в этом аду они умудрялись находить радость. В перерывах между сменами женщины начали играть в футбол.       Гарри чуть улыбнулся, представив эту картину: уставшие, в промасленной одежде, но счастливые на поле. Он мог их понять, ведь в квиддиче он тоже уставший был счастлив.       — И у них очень даже хорошо получалось. — продолжила Дафна. — Они устраивали женские матчи, и на них собирались десятки тысяч зрителей. Люди шли смотреть на них, болеть за них. А все деньги, которые они зарабатывали, они отправляли на фронт.       — То есть они помогали своей стране? — сказал Гарри. — И развлекали людей. И собирали деньги для солдат.       — Именно. — кивнула Дафна. — Но когда война закончилась… им запретили играть.       Гарри нахмурился.       — Почему?       — В 1921 году футбольная ассоциация заявила, что футбол — неженский спорт. — ответила Дафна. — И женщинам было запрещено играть. Официальная причина: «футбол опасен для женского здоровья».       Гарри почувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая злость.       — То есть… пока нужна была помощь, пока их труд был необходим, они были полезны, а как только война закончилась и они могли бы играть для себя, их просто выкинули? — спросил Гарри.       — Именно. — сказала Дафна. — Сначала женщины были незаменимы, а потом их признали «слабыми» и «неспособными» к тому, что они сами же делали годами.       Гарри молчал. Он смотрел на неё, и в её глазах горело то же чувство, что и у него — чувство несправедливости.       — Как деньги зарабатывать на фронт — так это хорошо. — сказала Дафна. — А как играть девяносто минут и в случае победы оставить все деньги себе… то это уже другое и опасное для женского здоровья.       Гарри покачал головой.       — Это несправедливость. — сказал он.       — Это мир, Гарри. — поправила Дафна. — Мир, где мужчины решают, что можно женщинам, а что нельзя. Даже когда женщины уже доказали, что могут всё.       Гарри смотрел на неё и чувствовал, что она права.       — Я бы хотел изменить это. — сказал он.       — Я тоже. В будущем я хочу бороться за права женщин. Стать феминисткой. — ответила Дафна.       Снитч в её руке качнулся, словно соглашаясь. В воздухе висела тишина — такая же спокойная и тёплая, как их разговор. Гарри чувствовал, что рядом с ней мир становится чуть более понятным. И даже несправедливость перестаёт казаться непреодолимой.       Дафна замолчала на мгновение, перелистнула страницу журнала, и в глазах её снова зажглась искорка — та самая, которая появлялась, когда она находила что-то особенно несправедливое. Снитч в её ладони замер, словно чувствуя её настрой.       — В начале двадцатого века, — начала она. — у женщин были очень популярны длинные толстые булавки.       — Булавки? — переспросил Гарри с интересом. — Для чего?       — Для шляп. — пояснила Дафна. — В те времена женщины носили большие шляпы, которые нужно было закреплять, чтобы они не слетали от ветра или движения головой. И булавки были длинными иногда до двадцати сантиметров. — Она показала пальцами длину. — Острые, прочные, стальные. Они прокалывали плотную ткань насквозь и держали шляпу на месте.       — Звучит практично. — заметил Гарри.       — Да, практично. — согласилась Дафна. — Но эти булавки были популярны не только из-за шляп. Женщины носили их ещё и для того, чтобы защищаться.       Гарри нахмурился.       — От кого?       — От мужчин. — ответила Дафна. — Которые приставали к ним на улицах. В те времена это было обычным делом. Женщина не могла просто спокойно пройти по улице — её могли схватить, толкнуть, начать домогаться. И у неё не было возможности защищаться. Но булавка всегда была под рукой — острая, длинная, стальная. Ей можно было ударить, если кто-то слишком близко подходил и распускал руки.       Гарри сжал кулак. Он пытался представить эту картину: женщины в длинных платьях и шляпах, которые боятся идти по улице. И булавка — их единственная защита.       — То есть они использовали их для самозащиты? — спросил он.       — Именно. — кивнула Дафна. — И это работало. Мужчины знали, что у женщины может быть булавка, и некоторые из них боялись подходить слишком близко к женщинам в шляпах.       Гарри открыл было рот, чтобы сказать что-то, но Дафна его опередила.       — Но правительство решило, что это проблема. Они пытались ограничить длину булавок. Говорили, что такие острые предметы — угроза для жизни. Что они могут убить человека.       — Серьёзно? — спросил Гарри. — Неужели они не понимали, что женщины просто защищаются?       — Конечно понимали. — сказала Дафна. — Но для них защита женщины не была проблемой. Проблемой была угроза для мужчины.       Гарри смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжёлая злость.       — То есть… мужчина пристаёт к женщине — это нормально. Он может подойти, схватить, домогаться. Это не запрещено. Но когда женщина достаёт булавку, чтобы защитить себя — это уже угроза для жизни мужчины. И это нужно запретить. — пришёл к выводу Гарри.       Дафна кивнула. В её глазах мелькнула та же тень несправедливости, которая преследовала её на протяжении всего разговора.       — Именно так. — сказала она. — Когда женщина пытается защитить себя от нападения — это становится угрозой для нападающего. И логика переворачивается. Жертва становится преступницей, а нападающий — жертвой.       Гарри провёл рукой по лицу.       — Это несправедливость. — снова сказал он.       — Это мир. — поправила Дафна. — Мир, где мужчина может безнаказанно приставать к женщине на улице. А женщина должна молчать и терпеть, потому что если она достанет булавку, её осудят.       Гарри замолчал. Он смотрел на неё и чувствовал, как его собственная злость смешивается с тем, что она говорила.       — Я хочу изменить это. — сказал он. — В будущем. Когда я стану старше. Я хочу, чтобы женщины могли защищаться и чтобы их не осуждали за это.       — Это хорошее желание. — ответила Дафна с лёгкой улыбкой. — Запомни эти слова, Гарри. И когда будешь в Министерстве, не забудь их.       — Я не забуду. А если забуду, то ты мне напомнишь. — сказал Гарри.       Гарри знал: эти слова останутся с ним. Он сделает всё, чтобы она была права. Дафна перелистнула ещё одну страницу, и на её лице появилось выражение, которое Гарри уже начал узнавать — смесь гнева, боли и усталости. Она смотрела на текст, но говорила так, будто видела всё это своими глазами.       — Знаешь, как магловских девушек проверяли, не ведьмы ли они? — спросила она.       Гарри покачал головой, хотя внутри уже зашевелилось нехорошее предчувствие.       — Их топили в реке связанными. — сказала Дафна.       Гарри замер.       — Считалось, что ведьмы некрещёные, и вода для них — смерть. Если девушка тонула — она не ведьма. Её репутация была чиста. Она умирала невинной, но мёртвой. А если каким-то образом связанной удавалось выжить, её сжигали на костре.       Гарри смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Он пытался представить: ледяная вода, верёвки, страх. И выбор — утонуть или сгореть.       — Понимаешь, Гарри? — тихо сказала Дафна. — Ни в чём не повинные женщины стояли перед выбором. Умереть в воде, но остаться с чистой репутацией или выжить и гореть в огне.       — Но это же… это же нелогично. — выдавил Гарри. — Если она ведьма — вода её не убивает, но если она выживает, значит, она ведьма и её сжигают.       — Именно. — кивнула Дафна. — Система была построена так, что женщина не могла выиграть. В любом случае она умирала.       Гарри сжал кулак. Он чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое и горячее.       — А как они определяли, кто ведьма? — спросил он.       Дафна усмехнулась. Усмешка была горькой.       — По многим признакам. Если девушка слишком красивая — значит, она ведьма. Если слишком умная — тоже. Если у неё жизнь идёт хорошо и ей везёт — значит, она заключила сделку с дьяволом. Если у неё есть родинки или веснушки на лице — это метка Сатаны. Если у неё рыжие волосы — это прямое доказательство её "ведьминской" природы. Если человек, с которым она поссорилась, заболел — она наслала порчу.       — Это же бред! — воскликнул Гарри. — Родинки и веснушки? Удача? Красота? Рыжие волосы?       — Для них это были доказательства. — сказала Дафна. — Им не нужна была логика. Им нужна была жертва.       Она помолчала, собираясь с силами.       — А знаешь, как ещё? — спросила она.       Гарри покачал головой.       — Парни предлагали девушкам вступить в интимные связи. — сказала Дафна. — Если она отказывалась, он писал донос, что она ведьма.       Гарри почувствовал, как его сердце сжалось.       — С него никто не требовал доказательств. — продолжала Дафна. — Три доноса от трёх разных мужчин — и девушку подвергали водной проверке.       — Значит, — медленно сказал Гарри. — любой мужчина мог уничтожить любую женщину, просто соврав?       — Именно. — кивнула Дафна. — Отказ. Обида. Месть. И женщина умирала, а мужчина оставался безнаказанным.       Гарри смотрел на неё. На светлые волосы, падающие на плечи. На тонкие пальцы, сжимающие журнал. На глаза, в которых горел холодный, твёрдый свет.       — Это несправедливо. — сказал он.       — Это ужасно. — поправила Дафна. — И это продолжалось столетиями.       — Теперь это уже не так. — сказал Гарри. — Сейчас это не так.       — Да. — согласилась Дафна. — Но осадок остался. То, как женщин обесценивали. Как их превращали в жертв, а потом делали виноватыми. Это не исчезло. Оно просто изменило форму. Сейчас женщин винят в измене мужа, говоря что женщина сама виновата, что не удовлетворяла его и тот пошёл на измену. Если ребенок хоть каплю не похож на отца, то женщин винят в гулянии и в том, что это чужой ребенок. Если муж бьёт жену, то женщина сама виновата, ведь хороших жен мужья не бьют.       Гарри помолчал. Он смотрел на неё и чувствовал, что эти слова останутся с ним.       — Я уверен, что ты сможешь это изменить. Мы сможем это изменить. — сказал он, беря её за руку.       Дафна посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то тёплое.       — Я верю тебе. — сказала она.       Гарри знал: он запомнит этот разговор. И он сделает всё, чтобы мир стал справедливее. Ради неё. И ради тех, кто не мог защитить себя.       Дафна отложила журнал на колени. Её пальцы слегка дрожали — не от холода, а от того, что она всё ещё переживала прочитанное. Снитч в воздухе рядом с ней мягко шевелился, как будто чувствовал её состояние, и она машинально погладила его золотые крылья.       — Знаешь, как мужчины наказывали слишком болтливых женщин? — спросила она.       Гарри нахмурился. Ему не нравилось, куда клонился разговор, но он знал: Дафна расскажет это, даже если он попросит её остановиться.       — Им надевали намордники. — сказала она.       Гарри почувствовал, как его желудок сжался. Он сглотнул.       — Им надевали… намордники?       — Да. — Дафна кивнула. — Они назывались «уздца для сварливых». Железные или кожаные конструкции, которые надевали на голову женщины. Они мешали ей говорить. Обычно их надевали на тех, кто слишком много говорил или слишком громко. Кто осмеливался спорить. Кто пытался бороться за свои права и границы.       Гарри попытался представить это. Женщина, которой затыкают рот железной клеткой. Её мысли, её слова, её крик — всё заперто внутри. Он почувствовал, как внутри закипает глухая, тяжёлая злоба.       — Иногда, — продолжила Дафна. — женщин выводили на улицы в этих уздцах. Чтобы все их видели. Чтобы все знали — вот так наказывают тех, кто не умеет молчать.       Гарри представил себе женщину на площади, вокруг неё толпа, смех, тычки, унижение. И она не может ответить — не может сказать ни слова. Он сглотнул ком в горле.       — Но ведь это… это жестоко. — сказал он. — Это унижение.       — Именно. — согласилась Дафна. — Но этого не стеснялись. Это было нормой. Так поступали с девушками, которые боролись за права женщин. Или с теми, кого считали «непослушными». Собственные мужья надевали эту уздцу за плохое поведение жены.       Гарри смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.       — Они могли сказать: «Ты слишком много говоришь». — продолжала Дафна. — И надеть на тебя уздцу. И никто не вмешивался. Никто не защищал. Потому что муж имел право наказывать жену.       Гарри закрыл глаза. Он почувствовал, как холодная злость поднимается внутри.       — Если бы моя жена была такой, я бы не стал ей затыкать рот. — сказал он тихо. — Я бы слушал. Потому что если она говорит, значит, ей есть что сказать.       Дафна посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то тёплое — почти благодарное.       — Хорошо. — сказала она. — Запомни это.       — Я не забуду. — ответил Гарри.       Снитч в её руке поднялся в воздух, описал вокруг неё плавный круг и снова опустился.       — Эта уздца, — сказала Дафна. — была не просто намордником. Это был символ. Он показывал, что голос женщины не имеет значения. Что её мысли не важны. Что она не имеет права говорить.       — Им надо было дать право говорить. — сказал Гарри.       — Именно. — сказала Дафна. — И я буду говорить. За тех, кто не мог. За тех, кто был закрыт. За всех. Я хочу создать закон о женском насилии. Чтобы никто и никогда больше не смог ущемлять, оскорблять, насиловать, избивать женщин.       Гарри чувствовал, как её слова остаются в нём. Он запомнит этот разговор. И он сделает всё, чтобы больше никогда в мире не было уздцов. Гарри чувствовал, что рядом с ней даже самые страшные истории становятся чуть менее пугающими. Потому что она была рядом и не боялась говорить.       Дафна снова перелистнула страницу, и на её лице появилась едва заметная, горькая улыбка — та, что появлялась, когда она сталкивалась с чем-то особенно абсурдным, но при этом невыносимо реальным. Она подняла глаза на Гарри, и в них плясал тот самый тёплый, колючий свет.       — Знаешь, как мужчины пытались снизить число женщин на велосипедах? — спросила она.       Гарри нахмурился. Он не мог представить, чтобы велосипед мог кому-то мешать.       — Они говорили им, что от езды они станут уродливыми.       Гарри опешил и переспросил:       — Уродливыми? То есть… от велосипеда?       — Именно. — Дафна улыбнулась, но в улыбке была горечь. — Женщины массово начали ездить на велосипедах, и им это давало чувство свободы и независимости. Они могли передвигаться без мужчин. Сами. И это им очень не понравилось. Тогда они придумали «болезнь» под названием «велосипедное лицо».       Гарри смотрел на неё, пытаясь понять логику.       — Лицо станет перекошенным от напряжения. — объяснила Дафна. — Глаза выпученные. Кожа обвиснет. И мужчины всерьёз убеждали женщин, что если они будут ездить на велосипеде, то навсегда потеряют свою красоту.       — Это же бред. — сказал Гарри.       — Конечно, бред, Гарри. — согласилась Дафна. — Но он работал. Женщины боялись. Они не хотели терять свою привлекательность. Они верили, что их лицо действительно может измениться.       Гарри почувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость. Она была не на Дафну, а на тех, кто придумывал такие вещи.       — Это был страх. — сказала Дафна. — И он был сильнее логики. Если ты женщина и тебе говорят, что ты станешь уродливой, ты начинаешь сомневаться.       — А потом болезнь исчезла? — спросил Гарри.       — Исчезла. — кивнула Дафна. — Куда-то делась, когда женщины перестали бояться. Но схема осталась.       — Схема?       — Если не получается запретить женщине что-то законным способом, нужно сказать ей, что она станет уродиной. — сказала Дафна. — Это работает. И это не исчезло.       Гарри смотрел на неё, чувствуя, как эти слова оседают где-то глубоко.       — И поэтому женщины боялись делать то, что хотели. — сказал он.       — Да. — ответила Дафна. — И это несправедливо.       Гарри кивнул. Он знал, что это несправедливо, но он чувствовал, что с этим нужно что-то делать.       — Мы не должны бояться. — сказал он. — Мы должны делать то, что хотим. Даже если кто-то говорит, что мы станем уродливыми.       — Именно. — сказала Дафна. — И я не боюсь. Я хочу, чтобы другие женщины тоже не боялись.       — Я тоже не буду бояться. — сказал он.       Дафна улыбнулась — не горько, а тепло.       — Тогда мы справимся. Вместе. — сказала она.       — Вместе. — тихо повторил Гарри.       Они сидели на подоконнике, и солнечный свет мягко окутывал их. Снитч мягко светился в её ладони, и Гарри чувствовал, что он на правильном пути.       Дафна замолчала на мгновение, перелистнула страницу, и лицо её стало ещё серьёзнее. В глазах мелькнула тень — не злость, скорее глубокая, выжженная усталость от того, что она вынуждена рассказывать это вслух. Снитч в её ладони мягко дрогнул, будто почувствовал её состояние.       — Знаешь, как мужчина, изнасиловавший девушку, мог избежать наказания? — спросила она.       Гарри не ответил. Внутри уже закипал холодный, тяжёлый гнев.       — Он должен был жениться на ней. — сказала Дафна.       Гарри сглотнул. Он не мог вымолвить ни слова.       — И перед девушкой стоял выбор. — продолжила Дафна, и голос её звучал ровно, почти безжизненно. — Либо выйти замуж за своего насильника и тогда она считалась «спасённой», чистой перед обществом. Либо засудить его и остаться в глазах всех «испорченной», опозоренной, недостойной уважения.       Гарри почувствовал, как его кулаки сжимаются сами собой.       — И это считалось… нормальным?       — Да. — кивнула Дафна. — Это было законом. Судьи предлагали насильнику жениться на жертве. И если он соглашался — дело закрывалось. Он был свободен. А девушка вынуждена была жить с тем, кто разрушил её жизнь.       Гарри смотрел на неё, чувствуя, как слова застревают в горле.       — Это несправедливо. — сказал он.       — Это ужасно. — поправила Дафна. — Но так было. И в некоторых местах до сих пор так есть.       Гарри опустил глаза. Он знал, что мир несправедлив. Но каждый раз, когда Дафна говорила об этом, он чувствовал, как внутри что-то переворачивается.       — Если бы я был на месте той девушки, — сказал он тихо. — я бы не вышел замуж за своего насильника. Я бы засудил его. Даже если бы все отвернулись от меня.       Дафна посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.       — Это требует силы. — сказала она. — Не у всех она есть.       Гарри поднял голову.       — Но она есть у тебя. — сказал он.       Дафна не ответила, но она не отвела взгляда. Снитч в её руке мягко засветился, и она словно приободрилась от его тепла.       — Я изменю это. — сказала она. — Когда-нибудь.       — Да. — сказал Гарри. — Обязательно. А я помогу тебе.       Дафна на мгновение замолчала, перелистнула страницу, и её пальцы слегка задержались на тексте, будто она не хотела произносить это вслух. Но она всё же подняла глаза на Гарри и продолжила.       — В Китае, — начала она, и голос её стал чуть тише. — некоторые девушки ломали ноги ради красоты.       Гарри почувствовал, как по спине пробежал холод.       — Ломали… ноги?       — Не просто ломали. — поправила Дафна. — Их бинтовали с детства. Плотно, туго, так, чтобы кости не могли расти правильно. Нога переставала развиваться. Она деформировалась, становилась крошечной — не больше десяти сантиметров.       Она показала ладонью примерный размер, и Гарри сглотнул.       — Это называлось «бинтование ног». — продолжала Дафна. — Это длилось годами. Девочкам ломали пальцы, подгибали их под стопу, перебинтовывали каждый день. Боль была невыносимой. Многие не выдерживали — умирали от заражения, от гангрены, от того, что кости врастали в мышцы. Те, кто выживал, не могли ходить без посторонней помощи. Они передвигались с трудом, опираясь на палки, и их жизнь была постоянной мукой.       Гарри слушал, не в силах вымолвить ни слова.       — И зачем они это делали? — наконец спросил он.       — Ради красоты и успешного замужества. — ответила Дафна. — В те времена очень маленькая нога считалась невероятной нормой — признаком аристократизма, утончённости, женственности. Чем меньше нога, тем выше шанс удачно выйти замуж. Женщина с маленькой ногой считалась более ценной. Она могла получить хорошего мужа, обеспеченную жизнь, уважение в обществе.       Гарри чувствовал, как внутри закипает злость, смешанная с отвращением.       — И они ломали себе ноги… чтобы понравиться мужчинам?       — Да. — проговорила Дафна. — Чтобы быть красивыми. Чтобы быть желанными. Чтобы не быть отвергнутыми.       Она помолчала.       — И это продолжалось столетиями. Девочкам ломали ноги в возрасте пяти-шести лет. Они не понимали, зачем это нужно. Их убеждали, что так будет лучше. Что это — часть их судьбы. Что если они хотят быть счастливыми, они должны страдать.       Гарри закрыл глаза. Он представил маленькую девочку, которой связывают ноги, и она плачет от боли, а взрослые говорят ей: «Потерпи, это ради твоего будущего».       — Это же… ужасно. — сказал он.       — Да. — согласилась Дафна. — Это ужасно. И это не было уродством — это считалось идеалом красоты. На протяжении веков. И только в двадцатом веке это начали запрещать.       Гарри смотрел на неё. На её светлые волосы, на руки, в которых тихо светился снитч. На лицо, которое было серьёзным и задумчивым.       — Мы должны помнить об этом. — сказал он.       — Да. — согласилась Дафна. — Чтобы никогда не повторить.       Гарри чувствовал, что с каждым её словом он становится чуточку взрослее. Он больше не мог закрывать глаза на то, что происходило в мире. Потому что она была рядом. И она не боялась говорить.       Дафна отложила журнал на колени, и в её глазах мелькнула та самая смесь возмущения и насмешки, которая появлялась у неё, когда она сталкивалась с чем-то особенно абсурдным. Снитч в её руке мягко переливался золотым светом, словно разделяя её негодование.       — Амелия Блумер. — начала она. — Знаешь, кто это?       Гарри покачал головой.       — Она просто создала удобную одежду для женщин. И её осудили.       — Осудили? — переспросил Гарри. — За одежду?       — За то, что она осмелилась сделать женщин более свободными. — поправила Дафна. — В те времена женщины носили пышные длинные юбки, в которых было неудобно быстро ходить, подниматься по лестнице или ездить на велосипеде. А она придумала более удобные юбки — по сути, что-то среднее между юбкой и шароварами. Свободные, широкие, штанообразные.       — И что в этом плохого? — спросил Гарри.       — Ничего. — ответила Дафна. — Кроме того, что такие юбки давали женщинам свободу движения. Они могли ходить быстрее, подниматься по лестницам без риска упасть, кататься на велосипедах. Удобство. Но общество решило, что это неприлично.       Гарри нахмурился.       — Как может быть неприличным удобство?       — Если оно даёт женщине свободу. — сказала Дафна. — Если женщина не сидит на месте. Если она не носит то, что мужчины считают красивым.       Гарри смотрел на неё, пытаясь понять.       — Их осуждали? За то, что они носят удобную одежду?       — Да. — кивнула Дафна. — На них рисовали карикатуры. Высмеивали. Говорили, что они выглядят смешно и нелепо. Женщины, которые носили такие юбки, подвергались насмешкам на улицах.       — И что, они перестали их носить? — спросил Гарри.       — Многие перестали. — ответила Дафна. — Потому что не хотели быть отвергнутыми. Но некоторые продолжали. Потому что одежда была удобной, и они чувствовали себя в ней увереннее.       Гарри помолчал. Он смотрел на неё и думал о том, как много несправедливостей существует в мире.       — Это странно. — сказал он. — Что удобная одежда — это плохо.       — Это мир. — поправила Дафна. — Где женщину судят за то, что она носит, а не за то, что она делает.       Гарри чувствовал, как её слова остаются в нём.       — Ты бы носила такую одежду? — спросил он.       — Да. — ответила Дафна. — Если бы она была удобной. Мне всё равно, что скажут другие.       Гарри улыбнулся.       — Я знаю.       Снитч мягко дрогнул в её ладони, будто кивая. Дафна помолчала несколько мгновений, и в её глазах мелькнула тень — та самая, которая появлялась каждый раз, когда она сталкивалась с чем-то особенно жестоким. Она перелистнула страницу, но не стала читать — просто смотрела на текст, будто не решаясь произнести это вслух.       — Знаешь, — начала она тихо. — что на самом деле значит поговорка «до свадьбы заживёт»?       Гарри покачал головой. Он уже чувствовал, что услышит что-то тяжёлое.       — Женщин перед свадьбой в бане избивали. — сказала Дафна.       Гарри замер. Сердце пропустило удар.       — Чтобы проверить, насколько быстро она заживает. — продолжила она. — Считалось, что девушка должна быть сильной и крепкой. Чтобы суметь родить ребёнка. А лучше — нескольких. И если все раны заживали быстро, её признавали пригодной.       Гарри не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на неё, и внутри закипала глухая, тяжёлая злость.       — Это было нормальным. — сказала Дафна. — Женщин избивали перед свадьбой, и они считали это традицией. Им говорили: «потерпи, это ради твоего будущего». А если раны не заживали, её могли отвергнуть.       — Это же… — начал Гарри и замолчал. Слова застревали в горле.       — Это жестоко. — закончила Дафна. — Но так было. И это называлось заботой о здоровье. Проверкой на прочность.       Гарри закрыл глаза. Он пытался представить это: девушка, которая готовится к свадьбе, вместо того чтобы радоваться, боится боли. И ей говорят: «потерпи, это ради твоего будущего».       — Если бы я была там, — сказала Дафна. — я бы не позволила себя избивать.       — Я бы не позволил. — сказал Гарри.       Дафна посмотрела на него. В её глазах мелькнула благодарность.       — Но многие не могли сопротивляться. — сказала она. — Им внушали, что это правильно.       Гарри сжал кулак.       — Мы не допустим такого больше, Дафна. — сказал он. — Никогда.       — Договорились. — ответила Дафна.       Гарри знал: он не забудет этот разговор. Он сделает всё, чтобы никто больше не проходил через такую боль. Ради неё. И ради всех, кто не мог защитить себя.       — А есть ещё одна поговорка. — проговорила Дафна. — «Бей бабу молотом — будет баба золотом».       Гарри сначала не понял, но, когда до него дошел смысл сказанных слов, почувствовал, как внутри всё перевернулось. Слова Дафны оседали в нём одно за другим, и он понял, что больше не может молчать.       — Меня сейчас стошнит. — сказал он, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Как можно было делать такое с женщинами?       Дафна смотрела на него с пониманием. Она не улыбалась, но в её взгляде была та самая тёплая искра, которая появлялась, когда она видела, что Гарри действительно проникается тем, что она говорит.       — Что это за журнал такой? — спросил Гарри, кивая на глянцевые страницы. — По яркой обложке создаётся впечатление, что это какой-то журнал моды, а не собрание жестокости, несправедливости и абсурда.       Дафна подняла журнал и показала обложку. На ней было написано яркими буквами: «Голоса, которые не замолчали».       — Я выписываю его уже несколько месяцев. — сказала Дафна. — Там пишут о женщинах из разных эпох. О том, как они жили, что пережили, как боролись. Иногда это тяжело читать, но я не могу остановиться.       Гарри взял журнал в руки и провёл пальцем по обложке. Он узнал этот журнал. Где-то глубоко в памяти всплыла картинка: тётя Петунья на кухне, она читает такой же журнал за чашкой чая.       — Я видел его уже. — сказал он тихо. — У тёти. Она читала его по утрам, пока дядя Вернон был на работе.       Дафна удивлённо приподняла бровь.       — У твоей тёти?              — Да. — кивнул Гарри. — Я не думал, что она… может интересоваться таким.       — Возможно, она не такая плохая, как ты думаешь. — сказала Дафна. — Может быть, она просто… не знала, как по-другому к тебе относится.       Гарри усмехнулся. Усмешка была горькой, почти безрадостной.       — Она запирала меня в чулане. Говорила, что я странный. Что я испорченный.       — Я не говорю, что она была права, Гарри. — мягко сказала Дафна. — Но возможно, ей было тяжело. Твоя мама была младше и она была волшебницей. А Петунья осталась в мире маглов, где никто не знал о магии.       Гарри замолчал. Он никогда не думал о тёте Петунье как о человеке, у которого могли быть чувства. Она была просто «тётя Петунья» — злая, несправедливая, холодная.       — Она была старше, да. — сказал он. — И не имела волшебных способностей. Наверное, она завидовала. Моя мама была красивее её. Я видел её фотографии. Мама была намного красивее её. И она волшебница, а тётя осталась в тени. Я никогда не думал о ней так.       — Твои родители наверняка больше любили твою маму. — продолжала Дафна. — Она была младше и, возможно, ярче. Представь, как ей было тяжело, а потом появился ты. С глазами матери. И она не сдала тебя в приют. Да, она была жестока. Но она не бросила тебя.       Гарри молчал. Он смотрел на журнал в своих руках и думал о словах Дафны.       — Ты не знаешь её полностью, Гарри. — сказала Дафна. — Ты знаешь только ту, которая боялась твоей магии. Но возможно, если ты просто поговоришь с ней о её чувствах, о том, как она относилась к твоей матери… ты сможешь её понять.       Гарри поднял голову. В его глазах мелькнула тень сомнения.       — Я не знаю, смогу ли я. — сказал он.       — Попробуй, просто попробуй. — тихо сказала Дафна. — Ради меня.       Гарри посмотрел на неё и он понял, что не может отказать.       — Хорошо. — сказал он. — Я попробую.       Дафна улыбнулась. Снитч в её руке мягко качнулся, будто одобряя.       — Спасибо. — сказала она.       Гарри кивнул. Он не знал, что его ждёт впереди, но знал одно: он сделает это ради неё. Дафна закрыла журнал и посмотрела на Гарри с лёгкой, почти загадочной улыбкой.       — Напоследок я расскажу тебе ещё об одной женщине. — сказала она. — О Мэри Андерсон.       Гарри перевёл взгляд с её лица на журнал, который она держала в руках.       — Кто она?       — Американская изобретательница.— ответила Дафна. — Жила в конце девятнадцатого — начале двадцатого века. И она придумала то, без чего мы сейчас не представляем жизни.       — Что же?       — Стеклоочистители для автомобилей.       Гарри удивлённо приподнял бровь.       — Стеклоочистители? Я думал , что их придумал какой-то мужчина?       — А вот и нет. — покачала головой Дафна. — Их придумала женщина. И её история — это отдельный урок о том, как мир не замечает женщин.       Дафна откинулась на подоконнике, и солнечный свет упал на её лицо.       — В 1902 году Мэри ехала в трамвае во время снегопада. Водитель постоянно открывал окно, чтобы смахнуть снег с лобового стекла — это было опасно и неудобно. И она подумала: «Почему бы не сделать специальное устройство, которое будет очищать стекло изнутри?»       Гарри слушал, не перебивая.       — Она придумала конструкцию — подпружиненную резиновую щётку, которую водитель мог опускать и поднимать из салона. Еле как получила патент в 1903 году. И попыталась продать своё изобретение.       — И что? — спросил Гарри.       — Ей отказали. — сказала Дафна. — Везде. Компании не видели коммерческой ценности. Мужчины-эксперты говорили, что движущаяся щётка будет отвлекать водителя. Что это бесполезно. Что никто не будет этим пользоваться. Ей сказали: «Мэри, голубушка, идите лучше пироги пеките.»       Гарри сжал кулак.       — А что было потом?       — А потом, — Дафна вздохнула. — срок её патента истёк. И через два года стеклоочистители стали стандартным оборудованием на всех автомобилях. Но Мэри не заработала на своём изобретении ни цента. Её имя забыли. Деньги получили другие — те, кто просто воспользовался её идеей.       — Это несправедливо. — сказал Гарри.       — Это мир. — поправила Дафна. — Женщина может придумать то, что изменит мир. А мужчина скажет: «Это бесполезно, и никто не будет этим пользоваться». А потом, когда мир начинает пользоваться этим, женщину забывают.       Гарри смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает злость.       — Но она изменила мир. — сказал он. — Она сделала вождение безопаснее. Она спасла жизни.       — Да. — сказала Дафна. — Но её старания так и не оценили до сих пор.       Гарри замолчал. Он чувствовал, как слова Дафны оседают в нём.       — Я хочу, чтобы женщин помнили. — сказал он.       — Я тоже. — ответила Дафна.       Она поднялась с подоконника, аккуратно поправила мантию и взяла журнал под мышку. Снитч мягко засветился рядом с ней в воздухе, и она посмотрела на него с лёгкой улыбкой.       — Этот подарок мне очень нравится, Гарри. — сказала она. — Ты не ошибся.       Гарри улыбнулся в ответ.       — Я очень рад.       Дафна наклонилась и поцеловала его в щёку — легко, почти невесомо. Гарри почувствовал тепло её губ на своей коже и замер.       — Спасибо тебе. — сказала она. — За всё.       — Всегда пожалуйста. — ответил он.       Дафна развернулась и пошла по коридору. Снитч мягко светился в её руке, и Гарри смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и светлое. Он знал — она вернётся. И он будет ждать.