ГЛАВА 1 : ЯГНЕНОК.

Осень в Хоукинсе всегда пахла прелой листвой и уютным дымом из кирпичных каминов, но в этот раз к привычным запахам примешалось что-то чужеродное — металлическое, острое, как вкус крови на разбитой губе. После того как портал закрыли, город не вздохнул с облегчением. Он просто замер, как испуганный зверь, забившийся в глубокую нору и ожидающий следующего удара, который неизбежно переломит ему хребет. «Святая компания» больше не была той кучкой детей, что до хрипоты спорила над картой в подземелье. Они стали ветеранами войны, которую никто не признавал, солдатами невидимого фронта с выжженными душами. Каждый справлялся по-своему: Лукас до изнеможения уходил в спорт, пытаясь выбить дурь из собственного тела; Макс пряталась за стеной грохочущего рока в наушниках, выкручивая громкость до боли; а Дастин... Дастин просто слишком много болтал. Его слова лились бесконечным потоком, отчаянно пытаясь заглушить звон мертвой тишины, поселившейся в ушах после похорон Эдди. Сегодняшний путь из школы казался бесконечным. Небо, затянутое низкими свинцовыми тучами, будто опускалось ниже с каждым шагом, придавливая плечи к земле. Уилл шел, глядя на свои поношенные, испачканные в рыжей грязи кеды, и кожей чувствовал чужой, неотрывный взгляд. Майк шел сзади. Он всегда теперь шел сзади, словно замыкающий в конвое, конвоир и телохранитель в одном лице. Раньше Уилл любил этот взгляд — в нем было тепло, тихая поддержка и обещание защиты. Но сейчас... сейчас это было похоже на прицел оптической винтовки. — Ребят, а вам, ну, родаки ниче не говорили? — голос Дастина разрезал липкий, застоявшийся воздух, как затупившийся нож. — Мне мама сказала, что школу хотят закрыть. Мол, пропадает кто-то, все дела... Уилла передернуло. Слово «пропадает» в этом городе имело слишком много страшных смыслов, оно пахло сырой землей и гнилью. Все знали про новые смерти, о которых молчали газеты. Хоппер не спал неделями, осунувшись так, что форма висела на нем мешком. Джойс втихаря плакала на кухне, заглушая рыдания шумом воды из крана. Город полнился слухами о ком-то новом, о ком-то, кто делает с людьми вещи куда более изощренные и жуткие, чем инстинктивные зверства Демогоргона. — Вам что, мало было?! — голос Уилла сорвался на высокой, болезненной ноте. Он резко остановился, оборачиваясь к друзьям. Лицо его побледнело, а пальцы мелко дрожали. — Зачем вы это обсуждаете? Это нас не касается! Мы и так пережили столько фигни, что от кошмаров задыхаемся каждую ночь! Он вспомнил могильный холод Изнанки. Вспомнил, как чужое, ледяное сознание прорастало в его клетки, как он задыхался в собственной спальне, чувствуя на языке вкус черной слизи. Мысль о том, что в городе снова «что-то» происходит, заставляла его легкие сжиматься в спазме, лишая кислорода. Макс и Лукас переглянулись — в их глазах отразилось то же самое изломанное понимание. В воздухе повисла неловкость, тяжелая и удушливая, как мокрое шерстяное одеяло. Дастин виновато втянул голову в плечи, внезапно став очень маленьким. — Уилл прав, — внезапно подал голос Майк. Он вышел вперед, и Уилл невольно отступил на полшага, ведомый инстинктом, который сам не мог объяснить. Майк больше не был тем нескладным, угловатым подростком. Он вытянулся, черты лица заострились, превратившись в застывшую, непроницаемую маску. А глаза... когда-то в них горели искры азарта и преданности, теперь там была только стоячая, мертвая вода, под которой скрывалась бездна. — Не к чему нам это, — отчеканил Майк, глядя прямо на Дастина. Взгляд был таким холодным, что тот невольно сглотнул ком, застрявший в горле. — Это дела Хоппера и полиции. Забейте и живите свою жизнь, пока она у вас есть. До самого дома они шли в полном молчании, нарушаемом лишь шорохом опавших листьев под ногами и их собственным тяжелым, неритмичным дыханием. Когда ребята разошлись по своим поворотам, Майк остался рядом с Уиллом. — Я провожу тебя. — Зачем? Я сам... — Обстановка в городе... нехорошая, — перебил его Майк. Его тон был стальным, не терпящим даже тени возражения. — Так будет лучше. Не спорь. Уилл послушно побрел к своему дому, чувствуя себя странно беззащитным. Майк шел на полшага позади, и Уиллу казалось, что за спиной движется не его лучший друг, а какая-то монолитная тень. Длинная, остроугольная, пугающе сосредоточенная. Майк не просто шел рядом — он патрулировал периметр. Его взгляд сканировал каждый куст, каждую проезжающую машину, словно Уилл был хрупкой стеклянной фигуркой, которую весь мир, затаив дыхание, мечтал разбить. У порога дома Байерсов Майк замер. Он положил руку на плечо Уилла, и тот едва не вскрикнул — хватка была железной, собственнической. Пальцы Майка сжались на ткани куртки так сильно, что костяшки побелели, а суставы едва заметно хрустнули. — Ты в безопасности, Уилл? — спросил он шепотом. В этом вопросе было что-то глубоко неправильное, вывернутое наизнанку. Не «всё ли в порядке?», а именно так, словно Майк оценивал надежность укреплений. Он смотрел на обычную деревянную дверь дома как на вход в герметичный бункер. — Да, Майк. Всё хорошо, — Уилл выдавил из себя бледную улыбку, но внутри всё похолодело. Уилл не видел, как белели костяшки Майка. Он не знал, что внутри их «Паладина» что-то окончательно перегорело, превратившись в пепел. Майк пришел к единственному выводу, который казался ему логичным в этом безумном мире: там, где монстры приходят за теми, кого ты любишь, ты должен сам стать самым страшным монстром, чтобы их остановить. Чтобы спасти ягненка, недостаточно убить волков — нужно вырезать и пастухов, которые вовремя не закрыли ворота. — До завтра, Уилл. Не выходи из дома ночью, пожалуйста. И он ушел, растворившись в сумерках так быстро, будто его и не было. Только поднятые им вихрем листья еще долго кружились в воздухе, прежде чем упасть на порог.

***

Дома Уилла встретил густой, терпкий запах кофе, настолько сильный, что он казался осязаемым. Атмосфера в доме была душной, пропитанной электричеством тревоги. Джойс вылетела в коридор, едва услышав звук замка. Она схватила сына за плечи, прижала к себе с такой силой, будто проверяла — настоящий он или снова соткан из дыма и теней Изнанки. От её одежды пахло гарью и пережженными зернами. Глаза матери, обведенные красными каймами от бессонницы, лихорадочно бегали по его лицу, ища малейшие признаки порчи. — Ты поздно, Уилл. Я же просила, я же умоляла тебя приходить сразу! — её голос дрожал, срываясь на хриплый полукрик. — Джим звонил... он сказал, на окраине снова нашли... Она не договорила, захлебнувшись собственным страхом, но Уиллу и не нужно было продолжение. Слово «нашли» стало в Хоукинсе синонимом конца. — Мам, я был с Майком. Он меня проводил, всё нормально, — Уилл попытался отстраниться, но руки Джойс были как стальные тиски. — Майк... да, Майк — хороший мальчик, — пробормотала она, наконец отпуская его, но тут же принимаясь нервно, до боли поправлять воротник его куртки. — Но на улице темнеет раньше. Осень, Уилл. В темноте всё меняется. Ты же помнишь? В темноте они... Уилл поморщился. Она всё еще жила прошлым, всё еще искала на стенах склизкие следы и ждала, когда замигают лампочки. Она не понимала самого страшного: реальный мир стал куда опаснее Зазеркалья. Монстры из Изнанки были честными в своей ярости — они хотели убить, потому что такова их природа. Человек, который бродил сейчас по улицам Хоукинса, убивал, потому что он так выбрал. — Я в порядке, мам. Я пойду к себе. Дом Байерсов, когда-то бывший их крепостью, теперь казался тесной клеткой. Джойс заперла дверь на все замки и скрежещущий засов — звук металла о металл болезненно отозвался в зубах Уилла. В своей комнате он не стал включать свет, погружаясь в серый полумрак. Тишина была густой, почти физически ощутимой. Он невольно посмотрел на окно. За стеклом в агонии качались голые ветви деревьев, похожие на костлявые пальцы, скребущие по небу. «Не выходи из дома ночью, пожалуйста». Слова Майка эхом пульсировали в голове. В них не было просьбы — в них был приказ. Уилл вспомнил хватку друга. В ней было что-то собственническое, пугающее. Майк всегда был лидером, Паладином, защитником, но сейчас эта защита начала напоминать медленное удушение. Он подошел к окну и прижался лбом к ледяному стеклу. Там, внизу, на самой границе дрожащего света уличного фонаря и непроглядной лесной тени, ему на мгновение показалось, что он видит фигуру. Высокую, неподвижную, абсолютно черную. Она просто стояла там, глядя на его окна. Уилл зажмурился, встряхнул головой, отгоняя наваждение. Когда он снова открыл глаза — там никого не было. Только кружились в воздухе мертвые листья, поднятые внезапным порывом холодного ветра. — Это просто нервы, — прошептал он сам себе, кутаясь в собственные руки. — Просто чертова осень. Он не знал, что в этот самый момент в подвале дома Уилеров, среди коробок со старыми, покрытыми пылью игрушками, Майк стоял перед треснувшим зеркалом. Он не смотрел на свое лицо — оно его больше не интересовало. Он смотрел на свои руки. Он только что вымыл их, содрав кожу мочалкой, но ему всё еще казалось, что под ногтями забился запах чужого страха. В Хоукинсе шептались, что убийца — маньяк. Хоппер искал мотив в безумии. Но у Майка был самый чистый, самый древний мотив в мире. Любовь. Он помнил Уилла в той больнице: бледного, опутанного змеями трубок, почти неживого. Он помнил тот липкий ужас, когда осознал, что взрослые — бессильны. Что мир всегда будет пытаться вырвать Уилла Байерса из его рук. Майк медленно натянул на лицо темную маску. Отражение изменилось. Исчез растерянный подросток. Появился тот, кто сделает этот город безопасным — любой ценой. Даже если для этого придется залить улицы кровью тех, кто «недостаточно внимателен» к его сокровищу. В эту ночь в Хоукинсе пропал еще один человек. Мелкий воришка, который часто ошивался возле школы и однажды слишком грубо толкнул Уилла в коридоре, обозвав его «зомби-мальчиком». Хоппер найдет его утром в лесу. На теле не будет ни одного синяка, но лицо застынет в гримасе такого первобытного ужаса, будто перед смертью он увидел самого Дьявола. Убийца не оставил улик. Только один маленький, издевательский след — идеально сохранившийся алый лист клена, аккуратно положенный на грудь жертвы, прямо над замершим сердцем. Телефон зазвонил внезапно, разрезая вязкую тишину комнаты острым, дребезжащим звуком. Уилл вздрогнул, едва не свалившись с кровати. Сердце тут же пустилось вскачь, ударяя в ребра тяжелым, глухим молотом. В этом доме звонок никогда не предвещал ничего хорошего. Он вышел в коридор. Джойс, видимо, забылась тяжелым, болезненным сном на диване. Уилл дрожащей рукой снял трубку. — Алло? На том конце была пустота. Настолько глубокая, что Уилл услышал собственное прерывистое дыхание. А потом раздался шорох — едва уловимый, как будто кто-то на другом конце провода медленно, с наслаждением вел пальцами по мембране микрофона. — Уилл... — голос был странным. Хриплым, искаженным, словно человек говорил через плотную ткань. В этом звуке не было ничего человеческого, только могильный холод. — Кто это? Майк, это ты? — Уилл вцепился в провод, наматывая его на палец до синюшности. — Ты закрыл дверь, Уилл? — прошелестел голос. В нем не было прямой угрозы, скорее какая-то извращенная, болезненная нежность. — Ты проверил замки? Мир такой огромный... и в нем так много тех, кто хочет сделать тебе больно. — Что за чушь... это не смешно! Макс, если это ты, то прекрати! — Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности, — перебил голос, и на секунду Уиллу показалось, что сквозь хрипоту прорезалась знакомая интонация, заставившая его сердце пропустить удар. — Посмотри в окно, Уилл. На улице так холодно. Уилл медленно обернулся к окну в конце коридора. Трубка в его руке казалась неподъемной, ледяной глыбой. Он сделал шаг, другой, чувствуя, как пол под ногами становится зыбким, как болото. Он подошел к стеклу. Сначала он не увидел ничего, кроме своего бледного отражения. Но потом, за его плечом, в абсолютной темноте двора, что-то шевельнулось. Прямо под старым дубом стояла фигура. Длинный черный балахон сливался с ночными тенями, но лицо... лицо было белым пятном, выжженным в ночи. Маска. Вытянутый в беззвучном крике рот, пустые глазницы, которые, казалось, высасывали жизнь из всего живого. Фигура не двигалась. Она просто смотрела вверх, прямо на него. — Ты видишь меня? — раздалось из трубки почти ласково. — Я всегда смотрю, Уилл. Я никогда не отвернусь. Уилл вскрикнул и отбросил трубку. Она осталась висеть на проводе, раскачиваясь и издавая ритмичные гудки, похожие на пульс умирающего. Он снова прильнул к стеклу, но под деревом уже никого не было. Только пустая трава и желтые листья, медленно кружившиеся в пустоте. Его колотило в крупной дрожи.

***

Одержимость — это не про любовь. Это про абсолютную власть. Про то, как твои пальцы сжимаются на чужом горле не для того, чтобы убить, а чтобы чувствовать каждое биение пульса, контролируя саму жизнь. Это страшное, первобытное чувство, слишком тяжелое для плеч подростка. Оно резало Майка изнутри, как битое стекло, перемешиваясь с ядовитой ревностью и парализующим страхом. Мысли крутились в его голове бешеной каруселью, от которой подступала тошнота. Но одна, самая главная, пульсировала в висках раскаленным клеймом: Пусть те, кто посмел тебя обидеть, повесятся сами. Или их повешу я.