Попутный ветер.

      С утра на стене подле кровати карандашом Лёша рисует пчелу, тут же думает стереть ее. Его прерывает соседский ребенок, который неуверенно стучит в дверь, а после заглядывает внутрь. Это был мальчик лет семи со следами фломастера на щеке.       — Вас внизу к телефону зовут!       Вскочив с постели, Лёша идет на первый этаж. Варя додумалась позвонить ни свет ни заря. Она сказала ему адрес модельного агентства, быстро, второпях, не давая вставить ему и слова. Он записал его на руке под неодобрительным взглядом вахтерши, Татьяны Ивановны.       Собравшись, он едет по адресу. Сегодня даже люди вокруг казались не такими хмурыми, как обычно, а солнце светило так же сильно, как шпарил мороз. Пешком Лёша идет с остановки и пинает рыхлый снег. Когда он вспоминает о Вите, уголки губ сами тянутся вверх, и ему хочется засмеяться. Зима вдруг кажется прекрасным временем, когда солнце ослепляет глаза, а мороз кусает руки. Ему охота все изучить, подойти к каждому незнакомцу, улыбнуться, заговорить, но навряд ли это будет воспринято хорошо. Всё же правильно с детства учат — улыбка без причины признак дурачины.       Уже скоро солнце заходит за облака, немеют руки, становятся красными. Позволять себе радоваться было глупым занятием. У них в детском доме тоже, бывало, старшие вешали малым лапшу на уши, шутили: я, мол, маму твою вчера на улице встретил, она сказала, приедет, яблок привезет и домой заберет. Почему именно яблоки Лёша не понимал, может, тогда пацан сильно их хотел. Те наивно верили, дети же, ну а потом, как обычно, никто не приходил. И крик и плач на весь корпус, а те от смеха по полу катаются, пальцем тычут, они-то уж свое отплакали.       Лёша смотрит по углам домов и находит нужный номер. Здание неприметное, старое, два этажа. Офисное, люди тут явно не живут. Он толкает пожухлую от времени дверь и спускается по лестнице. Заворачивает в коридор и находит пару кабинетов, по одному из которых стучит.       — Можно? Мне сказали тут…       — О, новенький? Проходи, — прервал его мужчина. На вид ему было лет сорок, он курил и стряхивал пепел на пол.       Внутри находилось еще несколько мужчин, но занятые делом на него не обратили внимания. Какая-то девушка, Лешина ровесница, зашла за ним следом и поздоровалась со всеми. Пахло тут кожаными куртками, сыростью, какая бывает от мокрых стен, и потом.       — Ну что, тебя как зовут, парень?       — Лёша, — проговорил он, вновь всех осмотрев. Второй мужчина выглядел неместным, чужеродным, Лёша таких редко видел, на шее у него был повязан шарфик, странные очки с узкими линзами и родинка над губой, смахивал он на героя из американского фильма.       — Лёша-Лёша, — протянул его имя один из них. — Ты фотографироваться пришел?       — Да, — кивнул он, снимая куртку.       — Сколько лет?       — Восемнадцать.       — Так, ну меня зовут Савелий, Сава, вон там Дима, — махнул он на мужчину рядом, про третьего с шарфиком не упомянул. — Всё знаешь, что делать? — мужчина улыбнулся, и его глаза сверкнули.       — Да, наверное?       — Раздевайся, переодевайся.       Лёша думал, что на него будут долго смотреть, подходит он или нет, что скажут подписывать бумаги. Но ничего не было, Сава уже навесил на шею фотоаппарат и протягивал ему вещи. Дал джинсы, какие он видел на местных подростках, «Montana», такие раньше и в руках не держал. Опыта у Лёши не было, как позировать он не знал, но счел лишним это упоминать. Встал как получилось, и вспышка камеры заставила его отвернуть голову.       — Не крутись, хорошо, и еще вот так повернись влево, — Сава указывал ему рукой, но, видно, быстро терял терпение, вздыхал. — Теперь футболку сними, — Лёша сделал как сказано, не задумываясь. После застыл в позе и старался не дышать. На другом конце комнаты тоже фотографировали девушку, Лёша глядел на нее мельком, чтобы не смотреть в камеру. Ей что-то сказали, и она вдруг сняла бюстгальтер.       — Хорошо, теперь сними брюки и встань к стене ближе, — брюки он стягивал медленно, нехотя. Интонация Савы была будничной, словно бы он говорил такое сотни раз на дню. По телу побежали неприятные мурашки. Он посмотрел на пол, и внутри что-то сжалось, все действия он делал без пререкательств, но только сейчас задался вопросом о том, что он тут забыл.       — He's a good-looking kid, huh? — Лёша перевел взгляд на мужчин, которые переглянулись, но ничего не понял.       — Так, хорошо, теперь бельё, — Сава улыбнулся и посмотрел в глаза.       — Мы так не договаривались, — тихо говорит Лёша, вдруг ощутив на себе холодный ветер из открытого окна.       Мужчина сощурился и опустил голову на бок, взгляд его сменился. — А деньги тебе не нужны, да? Ты что, не знал, куда шел? — нахмурился он.       Несколько секунд прошли в молчании, в котором на него были обращены все взгляды.       — Лёша? Так ты отказываешься?       — Я пойду.       — Куда же? — Лёша двинулся к своим вещам, что висели на стуле, но Дима перегородил собой дорогу. — Мы же не закончили еще, — он встал на месте, делая вид, что думает, и, выждав подходящую секунду, схватил вещи и выскочил из кабинета. Вслед послышался смех.       Он взбежал по лестнице и захватил больше воздуха. Быстро натянул штаны и свитер, следом куртку, руками завязал шнурки. Отошел на несколько метров за здание и закурил. Недалеко стояла кучка подростков. Он вгляделся, увидел знакомую макушку и понял, что это Ленка.       — Лена-а! — прокричал он через улицу.       — Лёша? — она недоверчиво сначала застыла, а потом к нему рванула. — Так ты пришел! Варя меня предупреждала, — сощурив глаза, он осмотрел ее. Черная юбка еле доходила до середины бедра, капроновые колготки отблескивали в свете солнца, а короткая шуба явно не защищала от холода. Яркий макияж, какой он видел не в самых приличных журналах, голубые тени, красная помада. От нее пахло тяжело, чем-то восточным, сладким и резким. На шее он заметил синяк. Стоит, с ноги на ногу переступает, проминая снег. — Ты тут работаешь? — выдохнул он.       Она вмиг его тон уловив, руки по бокам сложила и в глаза всмотрелась. — А что? — осмотрела она его. — Тебе жрать что ли не хочется? Вещи покупать не хочется? — он отвел взгляд вниз и улыбнулся нервно. Лена его заминку не пропустила и вновь в глаза ему заглянула.       — А ты не хочешь подработать? Вон, у нас и интер-мальчики есть тоже, — обернулась она на свою компанию. — Шугаются, правда, сам понимаешь.       — Кто?       — Ну интер — это типа с иностранцами работают, они долларами платят, а там такие деньги, Лёша-а, — протянула она его имя мечтательно, отводя глаза к небу.       Он развернулся и зашагал по хрустящему снегу.       — Лёша, ты куда? Да погоди ты! — топнула она ногой в туфле.       Ленка в детский дом почти одновременно с ним приехала. Светлые волосы, рост невысокий, глаза такие синие-синие, яркие. Плакала часто, по дому скучала, по матери, потом Варя с ней подружилась. А теперь это совсем не та девочка, что вместе с ними в столовую за хлебом бегала.       Хотя он раньше пару раз видел, как девочка со старшей группы шла на панель, это по слухам узнавалось быстро. А что, денег нет, образования тоже, и самооценка где-то под плинтусом. В семье ей, может, за такое голову оторвали, чтоб больше таким не занималась, а тут всем побоку. Каждый после выпуска выживал как умел, и ему не хотелось никого осуждать, а все равно даже представлять тошно, чем это кончиться может.       Вокруг серые многоэтажки, они кажутся сонными, уставшими от гула людей. Пока светло, но туман снега сгущается над головой. Лёша знал район относительно хорошо. Тут стояли одни хрущевки и сталинки. Рядом гастроном «Огонёк» с выцветшей вывеской, там можно было купить жвачки поштучно: «Turbo» с вкладышами иномарок, «Love is…» с романтическими картинками и «Boomer». Яркий вкус теряют за несколько минут, зато какие пузыри можно надуть! Внутри полки с пряниками, хлебом, пахнет ванильным сахаром и солеными сухариками. Недалеко и табачка, в которой сигареты продадут всем, даже самым маленьким.       Протоптанная дорога вдоль подъездов вела его вперед. Дневной свет отражался в окнах квартир, он в них смотрел и гадал, кто живет там. Сотни людей и сотни жизней, похожих на его. Совсем скоро потемнеет, и в окнах загорятся люстры. За занавесками замелькает голубой свет телевизора, по которому будут идти вечерние новости. Некоторые окна были закрыты тканью, старыми тряпками, которые раньше были постельным бельем. Оправа у таких стекол уже разваливается, а окна давно не мыты. Ему казалось, что там живут старики, другие, совершенно чужие люди, что закрылись от мира. У семей окна поновее будут, там внутри хаос, смех детей, приготовленный матерью ужин и отцовский нагоняй. И у всех как у одного, время течет и жизнь идет.       Ноги несут его к офису. Внутри он не был ни разу и не знал, чем конкретно занимается Витя. Рядом, как и обычно, пасёт охрана. Он становится у чёрной машины Вити и собирается ждать.       — Э, пацан! Ты че там трёшься?       — Я Пчёлу жду! — кричит он в ответ.       Когда вечереет, кажется, что тени бегают за спиной. Те городские маньяки, которыми их пугали старшие. Якобы ночью по улицам шастают мужчины в черных куртках и крадут детей. Но тут лишь ледяная тишина, от которой волосы на затылке встают дыбом. Безлюдно, только где-то вдалеке гавкают голодные собаки. Снег спит на обочинах, грязный и уставший, а воздух наполнен пылью дорог и запахом железных качелей с металлическим привкусом.       Когда он устает курить и ждать, плечом облокачивается на машину, ощущая ледяной металл. Шмыгает носом, сжимает пальцы на ногах и смотрит на окна офиса. Когда выходит Витя, он встаёт прямо.       — Ты че тут забыл? — спрашивает он, когда оказывается рядом, Лёша молчит, уголок губы подскакивает, но тут же возвращается обратно. — В машину сядь.       Лёша выглядит замерзшим, Толик с охраны сказал, что пацан стоит тут часа полтора. У него красный нос и губы, он, как обычно, не смотрит в глаза. Стыдно за прошлый раз? Витя гадал. Но он и так собирался к нему ехать скоро. Витя пока не понял, как расценивать его молчание, но это начинало его раздражать. Лёша казался ему нелюдимым и каким-то маленьким, часто сутулился, прятал руки в карманы. Напоминал беспризорника, которого не научили нормально общаться.       — Ты знаешь, где твои родители? — спрашивает он, смотря на дорогу, Лёша оборачивается на него резко, вмиг стирая тупую улыбку.       — Нет, и много ты раскопал?       — Достаточно.       Лёша отворачивается к окну и вжимается в куртку сильнее. Только его согревает печь машины, как уже нужно выходить. В темноте плохо видно дом, но он высокий и большой, свет горит в окнах. Витя ничего ему не сказал, и Лёша неуверенно плелся за ним следом. С его разрешения он уходит в душ и долго смотрит на кафельную плитку. На ней узоры лилии, которые он где-то уже видел. В квартире темно, и когда он выходит с туалета, то теплый свет падает в спальню, в которой Витя сидит на кровати в одних брюках. Лёша застывает в проходе, пока в полотенце впитывается вода с тела.       — Ты был когда-то с мужчиной? — спрашивает он, приподнимая подбородок.       — Я похож на пидора? Раздевайся, — рывком Витя тянет полотенце, и Лёша тут же прикрывает пах левой рукой.       На плечо капнула вода с мокрых волос. Они были черными, в цвет бровей и ресниц. Бабушка ему говорила, что он уж очень походил на мать, в ее линию пошел, а не в отцовскую. Ростом он не вышел был Вите по подбородок, но сейчас, когда он сидел на кровати, Лёша был выше. Все же он надеялся, что вырастет еще, вытянется. В теле его виднелась молодость, ровная кожа, которую он успел изранить, мягкий живот, неширокие плечи, худым не был, но и полным тоже. Фигура его отдавала еще подростковостью, лёгкостью. У Вити шире плечи, в них была стойкость, широкий размах. Кисти рук не крупные, но и не маленькие, огрубевшие, крепкие пальцы с золотой печаткой на безымянном. У Лёши были обычные, небольшие, без мозолей и сухости, с царапинами и с короткими, искусанными ногтями на пальцах. После пятнадцати лет он вытянулся, приобрел черты взрослого. Щёки подтянулись, перестали делать его образ детским и миловидным.       Витя не заостряет внимание на его руке, но думает, что Лёша сделал правильно. Он посчитал его человеком легким на передок, готовым на все ради денег, но Лёша вел себя странно. Смотрел так, как смотрит женщина, в зелёных глазах таилась робость, надежда, и это кажется ему глупым. У Лёши нелепо выходит предлагать себя, он всё не может никуда пристроить свои руки, движения его смущенные, словно до этого он ни с кем не спал.       Он подходит к Вите ближе, опускает взгляд на губы, но тут же поднимает его к строгим глазам. Сердце застучало сильнее под его взглядом, тело облилось жарким потом. На улице воет метель, а он будто пришел из знойного лета. Свободной рукой он проводит по плечу рядом с шеей, на ней у Вити золотая цепочка с крестом, что отблескивает в свете. От него сильно пахнет одеколоном, водкой. Витя дышит ему в грудь, прикасается к ноге, и в его действиях нет неуверенности или страха. Лёша замирает на месте и ладонью проводит по волосам на затылке, ощущая их жесткость.       — Не трогай, — мотает Витя головой, и рука снова опускается ему на плечо.       Сам он трогает выше колена, ведёт внутрь бедра. Тут кожа обычно нежная, гладкая, но у Лёши там неровно. Шрамы выпуклые и неприятные на ощупь. Лёша вдруг отходит на шаг, отводит взгляд в сторону и сам спускается на пол. Расстегивает брюки и кладет руки на колени. Позволяет себе посмотреть вверх, когда берет в рот, но не может выдержать и двух секунд. Витя, казалось, смотрит слишком глубоко и все в нем видит. Рукой Лёша тянется за спину и пытается расслабить мышцы, подготовиться. Кашляет, как только Витя толкается сильнее.       Когда у него нормально стоит, он тянет Лёшу за руку и кивает на постель. Тот слушается и встает на колени, опирается на локти. Сжимает на ногах пальцы и ждет. От постели пахло духами, цветочными, от Вити пахло не так. Лёша отвернулся от этого места на другую сторону, закрыл глаза. Почувствовал, как Витя пристраивается к нему сзади, трогает ягодицы горячими, требовательными руками. Когда он входит, то додумывается плюнуть для смазки, и Лёша сжимает в кулак свои волосы на затылке, зажмуривается. Поясницу пронзает боль, но он старается терпеть, неровно дышит. Витя сзади молчит, тянется к груди по привычке, но поздно понимает, что ничего там не пощупает, трогает все же, проводя по твердым соскам. Про презерватив он вспоминает, когда было уже поздно.       Руки комкают подушку, и все мысли вылетают из головы. Он кусает щёку, когда низ живота знакомо сжимается. Витя трогает его талию, возвращается к месту ниже паха, становится медленным. Лёшина рука хватается за его, но тот ее отталкивает. Гладить его там занятно, почти как девочку, ласково, а она все смущается, убирает слабо руки. Лёше кажется вдруг, что Витя так издевается. Хотелось свести колени вместе, но он лишь сжимает пальцы на ногах, замирает как пойманный, пока к горлу подступает ком.       Кое-как он кончает, помогая себе рукой. На секунды перестает дышать, прикрывает глаза, держит внутри стон. Витя становится быстрым, пот стекает по вискам, и волосы на концах становятся влажными. Выходит из него, кончает с выдохом, и белые полосы появляются на пояснице совершенно привычно. После он ложится рядом и глубоко дышит.       Лёша от него отворачивается на другую сторону, смотрит на стоящий рядом шкаф, тумбочку, но глаза прикрываются, время замедляется, а в ушах звенит. Тело его липкое и снова грязное. Думает передохнуть и не замечает, как засыпает.