Глава 11: Свежие цветы в каждой комнате

Переезд прошел на удивление гладко. Наруто был занят, поэтому ключи ему вручил Шикамару, прищурившись. Воспоминание о вспышке гнева Саске в кабинете неделей ранее неизменно всплывало в памяти. Саске уважал своего прежнего товарища, и чувствовал, что Шакал Токудзи отвечает ему тем же. Заслужить его доверие было делом гораздо более сложным. Он пришел один. Квартира располагалась на полпути между Резиденцией Хокаге и госпиталем. Это было гораздо удобнее, чем у Сакуры, чье жилье находилось с противоположной стороны больницы, дальше от места работы Наруто. Здание было совершенно новым, отстроенным на руинах того, что осталось после опустошительного нападения Пейна на деревню. Как следствие, его новая обитель была воплощением стерильной современности и бездушия, достижимого лишь с помощью белоснежных стен, отточенных линий и полного отсутствия каких-либо деталей. Место больше походило на гостиничный номер, чем тот настоящий отель, в котором ему доводилось останавливаться. Он медленно прошелся по квартире, внимательно, словно детектив, осматривая пространство. Дверь открывалась прямо в объединенное пространство гостиной-столовой-кухни, с небольшим шкафчиком сбоку, куда можно было убрать обувь и плащ. Не самая традиционная планировка, но, возможно, функциональная. Кухня была довольно скромной по размеру и словно спряталась в углу. Обеденный стол, напротив, главенствовал в помещении, предлагая места как минимум для шести человек. Зачем такой гигантский? Саске не имел ни малейшего понятия. Это же квартира-студия. В лучшем случае здесь могли бы жить двое. Логика квадратных метров подсказывала, что деньги были бы потрачены гораздо разумнее на нормальный диван. Спальня была столь же крошечной и аскетичной, как и все остальное. Ванная комната — новая, белая и стерильно чистая. Это было то место, где даже самый креативный человек столкнулся бы с непреодолимой трудностью, пытаясь придать ему хоть какое-то подобие «своего» — максимально практичное и обезличенное пространство. Оно было полной противоположностью теплой, уютной и какой-то «земной» квартире Сакуры. Он распаковал сумку, убрав немногочисленную одежду в платяной шкаф. Три рубашки, три футболки, два жилета, двое брюк. Нижнее белье отправилось в ящик. В другой ящик он бережно сложил носки. Он был воплощением чистой эффективности. Если сборы заняли у него десять минут, то распаковка — лишь пять. Он подошел к кухне и распахнул дверцу шкафчика. Одинокий стакан, тарелка и сковорода молча уставились на него. Он закрыл дверцу. Затем он проверил кран. Вода текла. Холодильник, однако, не подавал признаков жизни. Он огляделся, тщетно пытаясь найти причину. Наконец, он её обнаружил. Кабель был выдернут из розетки. Он водрузил его обратно, и по квартире тут же разлился мягкий, успокаивающий гул. Он открыл дверцу холодильника. Абсолютно пуст. Саске мысленно составил список всего, что ему предстояло купить. А затем — список того, что он хотел бы купить, но что не относилось к его насущному выживанию. Он подумал о том, чтобы найти старую кулинарную книгу своей матери и попробовать снова. Он натянул сандалии и вышел из квартиры, направляясь в магазин. В тот день он не пошел в лабораторию. Впервые за несколько недель им нечего было исследовать. Исследование все еще находилось на предварительной стадии, и, пока Сакура не сочтет, что все достаточно безопасно, они не приступят к первой попытке снятия печати. В деревне существовало бесчисленное множество протоколов безопасности. По-видимому, Сакура должна была уведомить Наруто, который, в свою очередь, обязан был проинформировать Департамент разведки и Департамент внутренних дел. Должно было дежурить специальное медицинское подразделение, на случай, если их ненароком разнесет в клочья. И им нужен был Шикамару в качестве куратора. Наруто даже пришлось предупредить этих старых хрычей из Совета. Шикамару был прав. Какая же морока. Где были все эти меры безопасности двадцать, тридцать, пятьдесят лет назад? Конечно, их не существовало. Это была работа Наруто, Какаши и всех из их поколения, кто пережил войну и сказал: «Нет, спасибо, не для меня». Война оставила глубокие шрамы, а деревня выстроила бумажную волокиту, чтобы их скрыть. Сложная паутина из различных департаментов (большинство из которых были недавно сформированы), бесконечные администраторы среднего звена, собрания ради обсуждения дел, собрания ради самих собраний… По мнению Саске, это было прямым следствием чего-то гораздо более простого, чем искреннее желание безопасности: синоби нуждались в работе, даже в мирное время. Поэтому, когда миссии по устранению высокого уровня стали редкостью, а ниндзя высшего класса вынужден был подрабатывать телохранителем, если он хотел видеть чашку риса на столе, обычные, посредственные начали требовать подписания соглашения о конфиденциальности, оформления медицинской страховки, соблюдения протоколов безопасности и… Раздался звонок в дверь. Он даже не знал, где она находится. Он не заметил её местоположения за те четыре (пять?) раза, что входил в квартиру с тех пор, как впервые переступил порог два дня назад. Он подошел к двери и медленно отворил её. — Сакура… Он произнес её имя медленно, по слогам, давая себе достаточно времени, чтобы осознать увиденное: она стояла перед ним, в простом платье, неловко улыбаясь. Она подняла руки к лицу, показывая ему два пластиковых пакета. Слегка ими покачивая, она предложила объяснение: — Я принесла тебе подарок на новоселье. Он не знал, что так принято. Разве так принято? Или это был лишь предлог, чтобы увидеть его? Черта с два, Саске. Конечно, нет. Это же Сакура. Доброта во плоти. — Надеюсь… эм… я не помешала. Наруто сказал мне, где ты живешь, и так как я не увижу тебя до следующей среды, я подумала… Она затараторила, как всегда делала, опуская пакеты. Вздрогнув, Саске осознал, что все это время загораживал дверной проем своим телом, не двигаясь и не отвечая. Он отошел в сторону, чтобы впустить её. Сакура прошла мимо, и знакомый аромат персиков и кокоса заполнил его ноздри. Слава Ками, что он видел раньше флакон шампуня, иначе сошел бы с ума, пытаясь отыскать источник. Она прокружилась по квартире, что было равносильно подробной экскурсии, учитывая скромные размеры, и оставила пакеты на огромном столе. — Я думала, ты ненавидишь больницы. Саске приподнял бровь: — Вижу, не только я плох в комплиментах. Обычно вежливые люди восхищаются домом, в который пришли в гости, а не оскорбляют его. Не то чтобы он был не согласен. Теперь, когда она произнесла эти слова вслух, мысль не отпускала его. Белые стены, серая мебель, полы, вытягивающие тепло из ног… Добавь кровать с металлическими поручнями и пару мониторов — и место можно было бы принять за одну из тех палат в том проклятом месте. Даже хуже. По крайней мере, в больнице пытались имитировать человечность, украшая себя цветочными шторами, яркими диванами и стульями, которые лишь притворялись удобными. Эта квартира не утруждала себя такой иллюзией. Она покраснела от его тона, и он тут же пожалел о резкости. Все всегда было так: шутка приземлялась не вовремя, и воздух сжимался. «Лучше неловкий румянец, чем слезы», — подумал он с беспощадной логикой. — Так-оо… ты встретил Кенто на днях… — она попыталась звучать непринужденно, но в конце голос сорвался на высокие ноты, выдавая нервозность, которую она старалась скрыть. Её пальцы теребили ручки одного из продуктовых пакетов, который она поставила, снова и снова разглаживая помятую бумагу. Внутренние мысли Саске были примерно такими: «Угх». — Он искал тебя, — ответ Саске был сухим, но взгляд задержался на её профиле, изучающе скользя по её нерешительности. Он не думал, что сделал что-то, чтобы вызвать у нее дискомфорт по этой теме. По крайней мере, внешне. — Да, э-эм, он мой… э-эм… Она споткнулась на этом слове, щеки стали еще горячее. — Парень, — подсказал он. — Да, это, — она выдавила слабую улыбку, хотя она не дошла до её глаз. Прядь волос выскользнула из-за уха, и она поспешно убрала её назад. — Мне жаль, если это было неловко, он не должен был… он немного… — Он ничего не сделал. В тот день засранцем был Саске. Ничего нового. — Но на следующий день, когда мы ходили ужинать, он сказал мне, что спрашивал тебя, почему ты живешь у меня, и вел себя из-за этого довольно резко. Он говорит, что просит прощения. Конечно, он попросил. Конечно, он должен был быть хорошим человеком. Лучшим мужчиной. Черт возьми. Челюсть Саске сжалась, руки непроизвольно сжались в кулаки. У него не было ответа, который не выдал бы слишком много. А когда слова отказывали ему, он всегда возвращался к одному звуку, который составлял его любимое слово. — Хм. — Мне тоже жаль. Он немного неуверен в себе насчет… ну… тебя. Учитывая мое прошлое и всё такое, обнаружив тебя в моем доме, он не подумал о худшем, но точно допускал это, и я прошу прощения, если он был груб с тобой, — продолжала Сакура, как будто не слышала его. Её руки продолжали играть с пластиковыми пакетами. Звук шуршания был слишком громким в этой квартире. — Твое прошлое? — он сохранял ровный тон, встречаясь с ней взглядом. — Да, Саске, мое прошлое. Да ладно тебе, вся деревня знает, что я была влюблена в тебя годами, — сказала она прямо, как констатация факта, объективное наблюдение. С тем же тоном, с каким она сказала бы: «небо голубое, а мои волосы розовые». Значит, Кенто видел в нем угрозу. Если самый близкий Сакуре человек допускал такую возможность, может, она действительно существовала? — А. Это прошлое. — Да. Это прошлое, — тихо повторила она, но ее взгляд задержался на нем на удар сердца дольше, прежде чем она отвела глаза. Было удивительно, как легко ей давались эти слова. Как свободно и без всякого бремени она их произносила, как могла сказать «я была влюблена в тебя», даже не моргнув глазом. Как глагол стоял в прошедшем времени. — Так, он правда был груб? Он никогда не бывает таким, даже когда думает, что бывает, поэтому я задавалась вопросом, действительно ли он тебя беспокоил — или он просто накрутил себя, — сказала она, заполняя внезапную неловкую паузу. Саске покачал головой: — Он сделал то, что сделал бы любой другой. Все в порядке. — Я рада. С другой стороны, а ты был груб, Саске? Потому что он был очень расстроен, когда рассказывал мне об этом. Воспоминание о собственной мелочности в тот день всплыло на поверхность. Извинение свело бы ему челюсть. — Большинство считает, что ты именно такой. — Что? Это совсем не так! Ты такой добрый, такой внимательный, такой… — Его сердце предательски дернулось, да так сильно, что он почувствовал это в ушах. — То, что ты не экстраверт, не делает тебя грубым или невежливым, — продолжала она, искренняя, как всегда. — Ты просто меньше говоришь, это нормально. По сути, он был согласен. Но правда висела в воздухе, словно старый синяк, который никак не хотел проходить: если он и открывал рот, то редко чтобы сказать что-то доброе. Он не знал, как ответить. Вместо этого он вспомнил, как быть приличным хозяином. — Хочешь чаю? Сакура оживилась, и её руки наконец оставили пакеты. — Да, спасибо. Он встал, прошел на кухню (целых три шага) и открыл шкафчик. Хорошо, что он купил по две штуки всего. Он достал две единственные чашки и открыл ящик, чтобы взять две ложки. — Улун? — спросил он, не глядя на неё. — С удовольствием. — Отлично. Это был единственный чай, который у него был. Он не ожидал гостей. Когда он раздумывал, стоит ли покупать запасной комплект базовой посуды — обычно он мыл всё сразу после еды, так что дело было не в этом, — решающим фактором стала его неприязнь к вытиранию посуды вручную. Одной рукой это делать сложно. Возможно, да, но совершенно бессмысленно. Поэтому он просто зашел в небольшой магазинчик под своим домом, выбрал еще один стакан, чашку, нож, вилку, ложку, палочки, тарелку и миску и выложил их на прилавок. Продавец долго смотрел на этот эклектичный набор, поднял на него глаза, а затем снова их опустил. Он торопливо упаковал товары, словно не зная, стоит ли заговаривать, или лучше просто надеяться, что клиент уйдет поскорее. Он наполнил чайник водой; мягкое шипение пара нарушило тишину квартиры. Чайные листья упали в заварник, и он залил их горячей водой, наблюдая, как раскрывается цвет. Когда он поставил поднос перед ней, тепло чашки просочилось сквозь его пальцы, возвращая в реальность. Сакура потянулась к ней, и на мгновение их руки соприкоснулись. Вспышка жара пробежала по его руке — резкая и внезапная, — заставив его неестественно остро осознать расстояние между ними. Она отстранилась, на её щеках появился легкий румянец, и он уловил нотку нерешительности в её движении. Он указал на стулья у стола. — Садись. Она помедлила, затем опустилась на ближайший стул; поднос оказался между ними. Саске занял место напротив, настолько близко, что край его колена почти касался её. Он заставил себя спросить. Ему нужно было знать. — Как давно вы вместе? Он почувствовал, насколько нелепо подмечать, как именно она сложила руки на столе. — Официально? Пару месяцев. Немного. Он гражданский. Мы познакомились в книжном клубе, — ответила она осторожно, отпив из чашки. Она поморщилась: — Слишком горячий. Она поставила чашку обратно. — Он хороший. Да, он хороший. — Она пытливо посмотрела на него. — А как насчет тебя? Не сочти за наглость, но… есть ли кто-то? Да. Мысль была слишком внезапной и слишком громкой. Нет. Этого не могло быть. Но о, как бы он хотел, чтобы это было так. — Нет. Никого. — А. Это хорошо. — Она на секунду замерла. Её руки зависли над коленями, теребя край рукава. — Э-э, нет, я не в том смысле, что я рада, что у тебя никого нет… я не это имела в виду, я просто… я хотела сказать, что ты звучишь… э-эм… счастливым в своей жизни. Очень уверенным. Мне бы хотелось быть такой. — Её слова вылетали в спешке, глаза метались, пытаясь уловить его реакцию, а затем быстро отводились. Саске оставался неподвижным, наблюдая за ней, замечая, как осторожно она держится, тихую устойчивость под наплывом сбивчивых слов, ту уверенность, которую он видел у неё на работе, игривость на ужине Команды №7 и нежность той ночи в квартале Учиха. И он поймал себя на мысли, насколько он на самом деле доволен своей собственной жизнью. Если бы счастье было графиком, большую часть жизни он провел бы глубоко в минусе, одинокая фигура в яме, где тени тянулись длинно и непрерывно. Годы борьбы, потерь и бегства так глубоко вырезали стены этой ямы, что он начал ошибочно принимать её глубину за постоянство. Со временем он выбрался оттуда, медленно, с трудом, и наконец достиг места покоя — шаткого равновесия, которое он называл миром. Но теперь, сидя здесь и глядя на неё, он осознал правду, словно удар: это не была вершина. Не пик, увенчанный радостью или самореализацией. Это был «нулевой уровень», ровная, тихая плоскость, где можно было наконец вздохнуть, не чувствуя, как давит тяжесть. Может ли он начать восхождение, если осмелится? Покой был выживанием; удовлетворенность, возможно, лишь первым робким шагом к той жизни, которую он еще не обрел. Это было тщетно. Он хотел лишь одного. И это было недоступно. Потому что он сам это отпустил. «Мне бы хотелось быть такой». Её последние слова эхом отозвались в его голове, и он нахмурился. Неужели она не так реализована, как кажется? — Ты несчастна? — спросил он, немного поколебавшись. — Нет, я счастлива, правда. Очень довольна своей работой и своей жизнью. — Она играла с краем чашки, казалось, глубоко задумавшись, её палец медленно и старательно чертил круги по керамике. Пар от чая давно рассеялся, жидкость стала теплой и забытой. — Но есть определенные вещи, которые я хотела бы сделать раньше… Я еще не слишком стара. Но время тикает, я не становлюсь моложе, и мне никак не удается найти подходящего человека, чтобы… — Чтобы? Она посмотрела на него, и на мгновение её профессиональное самообладание — то самое невозмутимое спокойствие, которое он видел в лаборатории, та уверенность, с которой она держалась в любой медицинской катастрофе, — слегка треснуло. Голос стал тише, уязвимее. — Ты же знаешь, что я всегда хотела детей. Я думала, что к этому времени они у меня уже будут, но, полагаю, жизнь не всегда идет так, как мы планируем. Я была слишком занята своей карьерой и так долго пренебрегала личной жизнью, что теперь не знаю, как собрать всё это воедино. Она поставила чашку с тихим стуком, который в последовавшей тишине показался оглушительным. Когда она заговорила снова, слова звучали медленно, будто она раскапывала мысли, глубоко похороненные под грузом ежедневных обязанностей. — Ты знаешь, каково это — спасать жизни каждый день, чувствовать, что ты действительно меняешь мир к лучшему, а потом приходить домой, где никого нет? Осознавать, что, пока ты лечил семьи других людей, ты не построил свою собственную? — Её смех был пустым, самоироничным. — Я смотрю на своих друзей, которые создали семьи в двадцать с небольшим, и теперь их дети бегают вокруг, называя их «мама» и «папа», и я думаю — где была я? В лаборатории. В больнице. Всегда в больнице. Саске внимательно смотрел на неё, отмечая, как её руки полностью замерли, перестав теребить чашку или рукав. — Я люблю то, что делаю, — продолжала она, и её голос обрел силу. — Я люблю то, что мои исследования могут вылечить якобы неизлечимую болезнь, что моя работа спасает жизни, которые иначе были бы потеряны. Но иногда я задаюсь вопросом, не была ли я настолько сосредоточена на исцелении мира, что забыла построить жизнь, достойную того, чтобы в ней жить. — Она сделала паузу, встречаясь с ним взглядом. — Это делает меня эгоисткой? Желание иметь и то, и другое? Он покачал головой. Эгоизм — это слово, которое он никогда не ассоциировал бы с Сакурой. — Я говорю себе, что у меня есть время. Тридцать три — это не старость. Но потом я вижу женщин в больнице — пациенток, которые ждали, которые ставили карьеру на первое место, которые думали, что времени всегда будет в достатке. Некоторые из них лежат там, потому что их тела больше не сотрудничают. Потому что время вышло. — Её голос слегка дрогнул. — И я понимаю, что, хотя я могу вылечить почти всё, я не могу вылечить течение времени. — Иногда я думаю о том, чтобы сделать шаг назад, сократить часы работы, сосредоточиться больше на создании отношений, а не просто на их поддержании. Но потом всегда появляется новый прорыв, который так близок, еще одна жизнь, которую нужно спасти, еще одна проблема, которую нужно решить. И я говорю себе: «еще один проект». «Еще один год». А потом один год становится пятью, а пять становится… Она неопределенно указала на себя — жест, вместивший всю её неуверенность. Клиническая белизна квартиры словно давила на них, подчеркивая стерильность, которую она описывала в собственной жизни. Саске поймал себя на мысли о тепле её собственной квартиры, о растениях, книгах и обжитом уюте, который говорил о ком-то, кто пытался создать дом, даже если у неё редко было время им наслаждаться. — Я не хочу проснуться в сорок пять и осознать, что полностью упустила свой шанс. Но я также не хочу выбрасывать всё, над чем работала, только потому, что тикают какие-то биологические часы. — Её зеленые глаза снова нашли его, ища ответа. — Как ты находишь баланс? Как ты выбираешь между тем, кто ты есть, и тем, кем можешь стать? Почему мне кажется, что я должна выбирать, когда другие люди совмещают и то, и другое? Тишина затянулась, заряженная тяжестью её признания. Саске принялся изучать, как послеобеденный свет пробивается сквозь стерильные окна квартиры, отбрасывая геометрические тени на её лицо. Она казалась какой-то маленькой, уязвимой, напоминая ему ту девочку, что когда-то наблюдала за ним через тренировочное поле. Только теперь тоска в её взгляде была направлена не на него, а в будущее, которое она никак не могла ухватить. — Кенто — это… начало, — сказала она наконец, почти шепотом. Её пальцы вернулись к краю рукава, привычка нервничать, которую он замечал раз за разом. Он внимательно наблюдал за ней, подмечая едва уловимое напряжение в стиле ее челюсти и то, как неестественно высоко она держала плечи. В её голосе сквозила недосказанность, нечто такое, от чего его пульс, помимо воли, невольно участился. — Он — это конец пути? — М-м… что? — Брови её сдвинулись, между ними пролегла крошечная складка недоумения. Или, быть может, опасения. Чашка в её руках дрогнула почти незаметно, и она поставила её с нарочитой осторожностью. — Он — это конец пути? — повторил он. Голос звучал куда увереннее, хотя сердце отчаянно колотилось о рёбра с такой силой, что это поразило его. Она замерла, на полувздохе, слова вылетели из головы, словно птицы. Слегка наклонила голову, будто вглядываясь в собственную душу в поисках ответа, и зелёные глаза стали отсутствующими, расфокусированными. Жест был ему до боли знаком — он видел, как она совершает его бесчисленное количество раз, сталкиваясь с особенно сложной задачей в лаборатории, да и раньше, когда Какаши говорил загадками или слишком путано объяснял простые вещи, а Сакура брала на себя бремя понять, что именно имел в виду их сенсей. С каждой секундой её сомнений в груди Саске поднималось что-то хрупкое, надежда, грозившая вот-вот взлететь и разбиться. Тихая квартира, казалось, сжалась вокруг них, огромный стол внезапно стал казаться интимным, несмотря на нелепые размеры. Мягкий гул холодильника в этой тишине звучал оглушительно. Он видел, как пульсирует жилка у основания её горла, быстро и неровно. Мог ощущать этот знакомый, преследующий его неделями аромат персиков и кокоса. — Я не знаю, — наконец призналась она, почти беззвучно. Слова упали между ними, словно камни в стоячую воду, порождая круги, которые, казалось, расходились во все стороны, касаясь всего вокруг. То «что-то» взлетело. Опасное, это чувство. Безрассудное, всепоглощающее и совершенно неподвластное ему. Он прищурился, изучая её лицо. — Тогда почему ты с ним? Она слегка выпрямилась, и её профессиональное самообладание вернулось, словно латы, вставшие на место. Но теперь он видел трещины, слабые места, где её уверенность начинала давать сбой. — Редко кто начинает отношения, думая, что выйдет замуж. Таким вещам нужно время и терпение, — её голос креп, по мере того как она говорила, словно пытаясь убедить себя столь же сильно, как его. — Я должна быть уверена на сто процентов. Никаких сомнений. Никаких «а что, если». Я бы был. Я бы никогда не стал встречаться с тобой, не имея намерения провести с тобой всю нашу жизнь. Вот почему я не мог этого сделать. Это было бы несправедливо по отношению к тебе. Он чувствовал этот ответ у себя в голове: «Никаких сомнений. Никаких «а что, если». Ирония оказалась удушающей. Он думал о том, что мог бы предложить, и от чего отказался обещать. О том, на что даже побоялся пойти. Я бы был. Эта фраза просилась на язык, но так и не сорвалась, запертая годами выучки, твердившей, что тишина безопаснее уязвимости, и мыслью о том, что если он сейчас откроет ей это, то лишь причинит ей ещё большую боль. Он решил не делать ничего, потому что делать это «вполсилы» было бы хуже, чем ничего. Это была та правда, которая держала его на расстоянии. Но сидя здесь сейчас, наблюдая, как она плывёт по тем же опасным водам неопределённости, он задался вопросом: не была ли его идеальная логика всего лишь идеальной трусостью, облачённой в благородные намерения? Чашка Сакуры стояла пустой, остатки чая давно остыли до комнатной температуры. Она смотрела на неё мгновение, словно удивляясь, как та здесь оказалась, а затем словно стряхнула с себя оцепенение, державшее её. Его взгляд скользнул к пластиковым пакетам, которые она поставила на стол, когда пришла, и он увидел, как изменилось выражение её лица. Облегчение, возможно, оттого, что нашлось нечто конкретное, на чём можно было сосредоточиться. — Ой, — произнесла она нарочито бодрым голосом, намеренно уводя разговор с гре опасной территории, по которой они только что пробирались. — Чуть не забыла. Твой подарок на новоселье. Пластик громко зашуршал в тишине квартиры, и Саске неожиданно почувствовал благодарность за этот звук. Он разрушил чары, которые плелись вокруг них, оттаскивая их от края пропасти, над которой они балансировали. — Тебе не нужно было ничего приносить, — сказал он, хотя в его голосе не было привычной резкости. Он наблюдал за её руками, двигавшимися с присущей им медицинской эффективностью, теперь применявшейся к простому делу — разбору продуктов. — Знаю, но… — сначала она достала небольшой горшок с растением и осторожно поставила его на стол между ними. Это было что-то зелёное, с листьями и маленькими белыми цветами, которые уже начинали распускаться. — Я подумала, этому месту не помешало бы немного жизни, — она оглядела суровые белые стены, и к ней вернулась профессиональная оценка. — То, что не требует слишком много внимания, но всё равно… растёт. Из второго пакета показался набор необычных ингредиентов: сушеные нити шафрана, чёрный чеснок, копчёная паприка, маленькая баночка юдзу косё. — А это… ну, думаю, ты найдёшь им лучшее применение, чем я когда-либо смогла бы. Вот она, Сакура в своей стихии: заботится о людях, решает проблемы, следит за тем, чтобы у всех вокруг было то, что нужно для выживания и, возможно, даже для процветания. Это было настолько фундаментально «её», что в груди Саске что-то тугое начало ослабевать. — Поливай раз в неделю. Может, два, если оно выглядит грустным. Поставь ближе к окну, чтобы было немного света, — её улыбка стала легче, естественнее. — Оно практически неубиваемое. — Спасибо, — сказал он, и это было искренне. Сакура начала складывать пустые пластиковые пакеты с тщательной аккуратностью, разглаживая каждый сгиб, прежде чем вложить их один в другой. — Моя мама говорила, что растения делают дом «живым», — тихо сказал он. — Как оно называется? — Спатифиллум, — ответила она, а потом осеклась и рассмеялась. — Прости, это, наверное, слишком символично, да? Я обещаю, я выбрала его не из-за названия. Оно правда почти неубиваемое. Спатифиллум. «Лилия мира». Он почти улыбнулся иронии — или, может, уместности. Мир — это то, что он нашёл, или думал, что нашёл. И теперь Сакура предлагает ему то, что действительно будет расти, выходя за рамки простого выживания, что-то, что находится на пути к цветению. — Мне пора, — сказала она, глядя в окно, где послеобеденный свет начал гаснуть, уступая место вечеру. — Завтра ранняя смена, а у тебя, наверное, есть дела. Он хотел сказать «нет», хотел попросить её остаться подольше, продолжать говорить о растениях, о практичных вещах и обо всём, что удержит её в его пространстве ещё хоть немного. Но это снова была опасная территория, место, где желания ведут к осложнениям, к которым никто из них не был готов. — Конечно. Он встал одновременно с ней и отнёс их пустые чашки на маленькую кухню. У двери она помедлила, положив руку на косяк. — Саске? — А? — Я рада, что ты вернулся. — Слова были простыми, честными, лишёнными того заряженного напряжения, которое было в их недавнем разговоре. Просто подруга, выражающая искреннюю радость по поводу возвращения друга. — И я рада, что у тебя есть это место. Тебе будет полезно иметь собственное пространство. — Спасибо. За всё. — Он неопределённо указал на растение, всё ещё стоявшее на столе, но они оба знали, что он имел в виду нечто большее. Она улыбнулась. Той самой настоящей улыбкой, от которой светлели её глаза, той, что напоминала ему, почему он когда-то влюбился в неё, и почему отпустить её было верным решением, даже если это было самым сложным, что ему приходилось делать. — Береги себя, Саске. И растение. — Обязательно.