Глава 13. Воля отца.

Отец вызвал его в кабинет через два дня после встречи с Романой. Лорейн не удивился. Старик всегда знал, когда что-то происходило в жизни сына. Или делал вид. Кабинет был большим, холодным. Портреты предков на стенах смотрели сверху вниз — выцветшие глаза, жёсткие линии ртов. Тяжёлые шторы на окнах не пропускали солнечный свет. В воздухе пахло старым деревом, кожей переплётов и чем-то кислым — отцовским табаком. Отец сидел за тяжёлым дубовым столом, перебирал бумаги. Не поднял головы. — Садись. Лорейн сел. Стул скрипнул — старый, с прямой спинкой, обитой потёртой кожей. Отец не любил удобств. — Война затягивается, — начал граф, откладывая перо. — Мужчин забирают на фронт. Тебя пока не трогают, но это ненадолго. — Я нужен здесь. — Здесь ты нужен. Но титул герцога просто так не дадут. Я хочу видеть внуков. Пока я жив. Лорейн молчал. Смотрел на столешницу — тёмное дерево, царапины от пера, следы чернил, засохшие пятна сургуча. Край стола был исчёркан ножом — отец в молодости вырезал какие-то буквы, потом зашкурил, но следы остались. — У тебя есть сестра, — продолжал граф. — Дороти. Она уже совершеннолетняя. Пора выдавать её замуж. — Она не захочет. — Какая разница, что она захочет? — граф усмехнулся. Криво, одними губами. Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Она — дочь наложницы. Её удел — быть послушной. Лорейн кивнул. Он не видел в этих словах ничего оскорбительного. Дороти действительно была дочерью наложницы. И она действительно была никем. Отец достал из ящика стола сложенный лист пергамента. Развернул. Придавил края бронзовым пресс-папье в виде орла. — Я заключил договор с бароном Арчи. — Он подвинул бумагу к Лорейну. — Подпиши. Лорейн взял пергамент. Пальцы скользнули по гладкой поверхности. Он пробежал глазами текст. Имя Дороти, имя барона, дата свадьбы — через три месяца. Всё решено. Всё подписано. Кроме одной строки внизу. — Если она сорвёт свадьбу, — отец посмотрел на него в упор, — отвечать будешь ты. — Я не могу заставить её... — Можешь. — Граф перебил, не повышая голоса. Взял со стола серебряный колокольчик, звякнул. Дверь отворилась, вошёл слуга. — Вина. Слуга поклонился и исчез. Отец смотрел на сына. — Или женись сам. Лорейн замер. Пальцы сжали край стола. Костяшки побелели. Под ногтями забелела кожа. — Я подумаю, — сказал он. — Думай. Время не ждёт. Вернулся слуга с подносом. Поставил на стол два бокала и графин с тёмным вином. Отец налил себе. Лорейну не предложил. — Можешь идти. Лорейн встал. Стул отодвинулся с резким скрипом. Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. --- Коридор тянулся бесконечно. Свечи горели тускло, по стенам плясали тени. Половицы скрипели под ногами. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались голоса слуг — они говорили о чём-то своём, не о нём. Лорейн шёл медленно, не чувствуя ног. «Жениться». Мысль была чужой, липкой, как паутина, которая цепляется за лицо, когда идёшь по старому чердаку. Он никогда не думал о браке всерьёз. Его окружение жило иначе. Одноклассники, которые уже успели выпуститься, жаловались на родителей, гонящих их в брак. Сплетничали о невестах. Боялись, что их заберут на фронт, и тогда свадьбы сорвутся. Лорейн слушал и не понимал. Он не хотел жениться. Не сейчас. Не на какой-то аристократке, которая будет бояться его или пытаться манипулировать. И не на простолюдинке, которая принесёт позор семье. Он думал три дня. --- Три дня он сидел в своём кабинете, перебирал донесения, отдавал распоряжения, встречался с агентами. Но мысли возвращались к одному. Отец был жесток. Но Лорейна это устраивало. Жестокость отца сделала его тем, кто он есть. Если он приведёт в дом Роману — простолюдинку, управляющую монастыря, — отец взбесится. Лорейн почти слышал этот крик. Видел, как отец мечется по кабинету, бросает бумаги, называет её «этой девкой» и «позором рода». Видел, как мать отворачивается к окну, пряча лицо. Но выбора не было. Дороти не подчинится. Она сбежит, сорвёт свадьбу, опозорит семью. А он не хотел жениться на другой. Романа была единственной, кто не бесил его. Кто смотрел в глаза и говорила то, что думала. Кто не пыталась угодить. Он влюбился в неё. И это было странно — он не думал, что способен на такое. На третью ночь он не спал. Сидел у окна, смотрел на тёмный сад. Луна висела низко, жёлтая, тяжёлая. Ветер качал ветки. Он решился. --- Через несколько дней он приехал в монастырь. Дорога была долгой. Колеса стучали по камням, экипаж раскачивало на ухабах. Лорейн смотрел в окно, не видя леса. За окном мелькали стволы — сосны, берёзы, снова сосны. Где-то вдалеке крикнула птица. Он вышел из экипажа. Хлопнула дверца. Кучер — молчаливый, с седыми усами — остался ждать. Монастырские ворота были открыты. Двор вымощен серым камнем, кое-где проросла трава. В углу стояла старая телега, доверху нагруженная дровами. Лорейн вошёл без стука. Романа сидела за столом, перебирала счета. На ней было серое монастырское платье с длинными рукавами, волосы убраны в пучок. На столе — стопка бумаг, чернильница, медная кружка с остывшим чаем. Увидела его — не удивилась. — Ты не рада меня видеть? — спросил он. — У меня много дел. Он сел напротив. Стул качнулся — одна ножка была короче других. Достал из кармана свёрток — засахаренные фрукты, которые она любила в академии. Положил на край стола, рядом с чернильницей. — Что это? — Тебе. Она посмотрела на свёрток. Потом на него. Молчала. — Зачем? — спросила она. — Просто. Она не взяла. Он не настаивал. Повисла тишина. Где-то за стеной капала вода — мерно, бесконечно. Романа ждала. — Я поговорил с отцом, — сказал он. — Он требует внуков. — Я знаю. — Дороти не подчинится. Она сорвёт свадьбу. — Ты не можешь знать. — Могу. Я знаю её. Она смотрела на него. Он смотрел на стол. — Я решил жениться. Она замерла. Перо выпало из её пальцев, покатилось по столу, стукнулось о чернильницу. Застыло. — На ком? — спросила она. — На тебе. Тишина стала плотной, как перед грозой. Романа медленно встала. Подошла к окну. Спиной к нему. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Ты не хочешь жениться. — Не хочу. — Тогда зачем? Он поднял голову. Посмотрел на её спину. — Ты намекнула в кафе, что хочешь замуж. — Я не намекала. — «Такими темпами я буду единственная, кто так и не женился». Это были не твои слова? Она резко повернулась. Щёки покраснели — не от смущения, от злости. — Я просто... — она замолчала, подбирая слова. — Это было не предложение. — А что? — Ничего. Просто мысли вслух. Он смотрел на неё. Она не отводила взгляд. — Ты не хочешь за меня замуж? — спросил он. — Нет. — Почему? — Потому что ты не любишь меня. И я не люблю тебя. Он молчал. Она отвернулась к окну. За стеклом темнело. Где-то вдалеке залаяла собака. — Ты не изменился, Лорейн. — Я и не собирался. Она не ответила. Он встал. Стул качнулся. Подошёл к ней. Остановился в шаге — не касаясь. — Я даю тебе время подумать. — Мне не нужно время. Ответ — нет. Он не поверил. Не мог поверить. — Я приеду через месяц. Он развернулся. Вышел. Не оглянулся. Дверь хлопнула. Романа осталась у окна. Смотрела, как его экипаж исчезает за поворотом. Потом опустилась на стул, взяла перо. Чернила высохли. Она сидела и смотрела на свёрток с засахаренными фруктами.