Глава 1. Дым и антисептик.

Запах в кабинете Сёко Иэйри всегда был одним и тем же: спирт, старое дерево, дешёвые сигареты и едва уловимый, сладковатый аромат разложения, который не выветривался никакими проветриваниями. Здесь она проводила больше времени, чем в собственной комнате. Здесь она штопала разорванные тела, откачивала проклятую энергию и смотрела в пустые глаза тех, кого вернула с того света, но кто уже никогда не будет прежним. Именно здесь, глубокой ночью, когда весь колледж спал, она впервые осталась с ним наедине. Сугуру Гето сидел на холодном медицинском стуле, ссутулившись, словно на его плечи давила невидимая тяжесть. Его левая рука была рассечена от запястья до локтя — глубокая, рваная рана, оставленная проклятием второго ранга. Кровь уже почти остановилась, но он пришёл не за лечением. Он пришёл, потому что не мог пойти больше никуда. Сёко затянулась сигаретой, выпустила облако горького дыма в тусклый свет лампы и молча взяла его за руку. Её пальцы, тонкие и прохладные, коснулись краёв раны. Обратная техника проклятия потекла с кончиков, мягко сращивая ткани, восстанавливая повреждённые сосуды. Сугуру даже не вздрогнул. — Ты опять не спал, — сказала она. Это был не вопрос. — Не могу, — его голос звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Стоит закрыть глаза, и я вижу их лица. Всех, кого мы не спасли. Всех, кого мы убили. Сёко ничего не ответила. Она докурила сигарету до фильтра, затушила её в переполненной пепельнице и тут же зажгла новую. В её мире не было места для утешительных слов. Слова не лечили. Слова не возвращали конечности и не стирали шрамы с души. Она умела только одно — забирать боль, перерабатывать её в своей собственной проклятой энергии и отпускать в никуда. Но в тот момент, когда её техника закончила работу и рана на его руке исчезла, оставив лишь бледную полоску новой кожи, она не убрала ладонь. Её пальцы остались лежать на его запястье, ощущая размеренный, тяжёлый пульс. Он был тёплым. Живым. И это было единственное, что имело значение в этом пропитанном смертью мире. Сугуру медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось вырезанным из мрамора — прекрасное, холодное и обречённое. Тёмные глаза встретились с её — усталыми, красными от дыма и недосыпа, но бесконечно спокойными. В них не было ни страха, ни осуждения. Только понимание. Такое глубокое, что у него перехватило дыхание. — Почему ты здесь, Сёко? — прошептал он. — Ты могла бы уйти из этого мира. Ты не боец. Ты не обязана видеть всё это дерьмо каждый день. Она усмехнулась — криво, горько, одними уголками губ. — Потому что кто-то должен вас штопать, идиотов, — она выдохнула дым ему в лицо, и он не отстранился. — И потому что бежать некуда. Этот мир — всё, что у нас есть. Её рука скользнула выше, к его предплечью. Не как врач — как женщина. Как человек, который тоже забыл, что такое тепло. Сугуру вздрогнул, но не отдёрнул руку. Он смотрел на неё, и в его взгляде медленно разгоралось что-то опасное, отчаянное. Голод. Не физический — душевный. Голод по кому-то, кто не боится его тьмы. Кто сам пропитан ею насквозь. — Ты пахнешь смертью, Сёко, — сказал он, и его голос дрогнул. — Так же, как и я. — Значит, мы подходим друг другу, — ответила она. Их лица оказались слишком близко. Её сигарета упала на пол, рассыпавшись искрами. Он поцеловал её первым — жадно, грубо, словно пытался выпить из неё всю жизнь, всё тепло, которого ему так не хватало. Она ответила с той же отчаянной, голодной силой, запуская пальцы в его длинные волосы, притягивая ближе. В этом поцелуе не было нежности. Только боль. Только двое уставших людей, цепляющихся друг за друга на краю пропасти. Это было началом конца. Их личной, тайной войны против одиночества, которую они проиграли ещё до того, как она началась.