Глава 2. Тени в морге.

Их встречи стали ритуалом. После каждой миссии, после каждой смерти, которую он видел и в которой участвовал, Сугуру приходил к ней. Не в её комнату — это было бы слишком личным, слишком уязвимым. Он приходил в морг. В её царство. Сёко часто работала по ночам. Днём было слишком много глаз, слишком много вопросов. Ночью она оставалась одна с телами, которым уже не могла помочь, и с теми, кто ещё дышал, но был на грани. Сугуру появлялся бесшумно, словно призрак. Садился в углу на старый продавленный диван, смотрел, как её руки творят чудеса, и молчал. Иногда часами. Она не спрашивала, что его гложет. Она и так знала. Его идеализм, его вера в «защиту слабых» гнили заживо, отравляя всё вокруг. Каждый спасённый неблагодарный человек, каждый погибший товарищ, каждая капля пролитой зря крови — всё это оседало на дне его души чёрным, ядовитым илом. Сёко видела это в его глазах. Видела, как свет в них постепенно гаснет, сменяясь чем-то тёмным и пугающим. Однажды ночью, когда она зашивала особенно страшную рану на груди молодого мага — совсем ещё мальчишки, — Сугуру внезапно заговорил. — Я больше не могу, Сёко, — его голос был ровным, почти безжизненным. — Каждый раз, когда я смотрю на этих людей... на тех, кого мы защищаем... я чувствую только отвращение. Они плодят проклятия своим страхом, своей злобой, своей тупостью. А мы умираем за них. За что? Она не остановила работу. Её пальцы, смоченные кровью, продолжали двигаться, сращивая края раны. — Ты хочешь, чтобы я сказала тебе, что ты прав? — спросила она спокойно. — Или чтобы переубедила? — Я хочу, чтобы ты была со мной, — ответил он. — Что бы ни случилось. Её руки замерли на мгновение. Всего на долю секунды. Потом она продолжила шить. — Ты же знаешь, что я не пойду за тобой, Сугуру, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала боль. — Я не боец. Я не убийца. Я врач. Моё место здесь, с этими телами. С живыми и мёртвыми. Он встал с дивана и подошёл к ней со спины. Его руки легли на её плечи — тяжёлые, горячие. Она почувствовала, как он дрожит. — Я не прошу тебя убивать, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы, пропахшие табаком и антисептиком. — Я прошу тебя просто... быть. Когда всё закончится. Когда я... сделаю то, что должен. Я вернусь к тебе. Ты будешь меня ждать? Она закончила шов, отрезала нить и только потом повернулась к нему лицом. Её глаза, всегда такие спокойные и отстранённые, сейчас блестели от непролитых слёз. — Ты дурак, Сугуру, — сказала она тихо. — Ты правда думаешь, что после того, что ты задумал, у нас может быть какое-то «потом»? Ты перейдёшь черту, и назад дороги не будет. Ни для тебя, ни для меня. Он взял её лицо в свои ладони. Его большие пальцы стёрли одинокую слезинку, скатившуюся по её щеке. — Тогда дай мне это сейчас, — попросил он. — Дай мне хотя бы воспоминание. То, ради чего я захочу вернуться. И она дала. Этой ночью, в холодном свете ламп морга, среди безмолвных тел, они стали единым целым. Это было отчаянно, горько и прекрасно. Его поцелуи покрывали каждый шрам на её теле, а её руки запоминали каждую линию его лица, словно пытались выгравировать его образ навечно. Они не говорили о любви. Это слово было слишком чужим, слишком хрупким для их мира. Но в каждом прикосновении, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, бьющемся в унисон, было больше любви, чем в тысячах громких признаний. Когда рассвет окрасил небо в цвет разбавленной крови, он ушёл. Она осталась сидеть на холодном полу, завернувшись в его чёрную куртку, пропахшую им — дождём, землёй и надвигающейся бедой. Она знала, что больше никогда не увидит его таким. Следующая их встреча будет последней. И она будет молить всех богов, в которых не верила, чтобы у неё хватило сил пережить это.