¡

Выпускная лента красного, почти алого, цвета свисала с плеча, концом колыхаясь на лёгком ветру. Сейчас она ощущалась, как огромный булыжник, который положили на душу, потому что Дима осознавал, что это можно считать концом. Он стоял во дворе школы, подальше от всех, и смотрел на асфальт, который, кажется, только недавно был полностью засыпан снегом. А сейчас он чуть ли не плавился от жары и солнца и готовился к тому, что совсем скоро выпускники танцуют на нём прощальный вальс. Всё было как в тумане. Голоса одноклассников, смех, музыка из поломанных школьных колонок, поздравления, вспышки фотокамер... Голова уже шла кругом. Полгода назад он стоял на крыльце и мечтал, чтобы этот день наступил побыстрее, чтобы всё кончилось, чтобы можно было навсегда забыть о школе, хоть и знал, что дальше будет только хуже. Теперь, стоя здесь под палящим солнцем, Дима понимает, что он не хочет уходить. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как тёплый ветер треплет волосы. В воздухе пахло цветами, в особенности сиренью, которая росла в одном единственном месте школьного двора, у которого как раз сейчас и стоял Дима. Огромные кусты свесили с себя фиолетовые, белые и розовые грозди цветов. Их аромат смешивался с духами одноклассниц и чем-то ещё... Чувством свободы. Дима продолжал издалека смотреть на одноклассников. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то фотографировался на фоне школы, давя такую улыбку, что становилось тошно. Ещё вчера все ненавидели это место, посылали куда подальше учителей, а сегодня дарят им цветы и благодарят за одиннадцать лет учёбы. Поэтому Дима никогда не любил подобные лицемерные мероприятия. Он понял это ещё в девятом классе, когда его заставили подарить коробку конфет учительницы по английскому, которая весь год валила Диму за то, что он занимался с репетитором. В груди вспыхнуло что-то тёплое и вместе с этим болезненное... Дима будет скучать. По школьным коридорам, по самым ненавистным урокам, к которым он никогда не готовился, по учителям, раздражающие одним своим присутствием, по одноклассникам, жизненные пути с которыми больше никогда не пересекутся. И в первую очередь по воспоминаниям, связанным с Серёжей. Он вспомнил первое сентября, когда порог кабинета впервые переступил новенький, как его посадили за одну парту с Димой, как они молчали неделями, как избегали друг друга, как смотрели в разные стороны, делая вид, что не замечают друг друга... Как классная руководительница, которая сейчас бегала по школьному двору в пёстром платье, поставила их на конкурс. И тогда ещё ни Дима, ни Серёжа не могли предположить, во что вытечет этот ебаный конкурс. А затем всё вспоминалось, будто происходило в другой жизни: лестница, первый тёплый разговор, первое отдаление, вальс и... Горькая правда, которая стала самым ценным, что произошло за одиннадцатый класс. Тогда он впервые понял, что иногда лучше посмотреть правде в глаза, какой бы острой она не была. Дима улыбался сам себе, вспоминая это всё. Не верилось, что одиннадцатый класс действительно происходил с ним. Теперь он точно знает, что он будет вспоминать после выпуска и по чему он будет скучать после выпуска. По школьному двору продолжали бегать одноклассники в белых рубашках с букетами в руках, которые искали учителей. Медленно ходили одноклассницы в белых фартуках, кружась по всей территории школы, репетируя друг с другом вальс. И у каждого на плече висела выпускная лента, напоминающая, что одиннадцать лет, которые казались бесконечными, наконец-то подошли к концу. Дима вздрогнул от неожиданности, когда почувствовал прикосновение со спины. Руки вдруг легли на его талию, смыкаясь в замок на животе. Насколько же знакомо прикосновение и руки, которые сейчас его обнимают. — Кто это? — шутливо спросил он. — А ты как думаешь? — спокойный, но такой ласковый голос Серёжи прозвучал у самого уха. — Думаю, что какой-то еблан решил меня обнять посреди школьного двора, где все смотрят. — Да чё ты паришься? Никто не смотрит, — Серёжа сильнее прижался к Диме. Влажная от пота рубашка прижалась к спине, посылая по коже неприятные мурашки. — Все заняты своими делами. Дима оглянулся по сторонам, подмечая, что всем и вправду плевать на них. Родители фотографировали крыльцо школы, украшенное разноцветными шарами, учителя принимали уже сотый букет цветов, а ученики то смеялись, то плакали между собой. И от этого на душе стало спокойнее. Он положил руки поверх тёплых рук Серёжи, сжав их. — Ты чего такой грустный? — спросил Серёжа, уткнувшись носом ему в шею. — Обещал же мне: "Да я, бля, на этом последнем звонке ни слезы не пророню! Буду самым счастливым человеком нахуй!" — Ты мне тоже много чего обещал. — И что же? — Ну, например, рассказать, почему ты на самом деле столько раз переводился в другие школы. Серёжа хмыкнул и положил подбородок на плечо Димы. Тот, заметив странный взгляд девушки из параллельного класса, слегка поёжился, намекая, что пора заканчивать. — Переезжал дохуя. Никаких историй про "бля-я-ять, меня выгнали, потому что я засунул петарду в унитаз" не будет, — Серёжа нехотя отлип от Димы и напоследок провёл ладонью по его талии. — Клянусь, за всю жизнь в четырёх разных городах жил. Что ни год, то переезд, бля, — он усмехнулся. — Каждый раз мне обещали, что "всё, это последний переезд", а в итоге... далеко не последний... — тяжело вздохнул и всё ещё стоял позади Димы. — Знаешь, я даже рад, что всё сложилось так. Мне во всех школах было тяжело, потому что я не мог никого запомнить, а людей, которых нужно держать в голове, становилось всё больше и больше и... Потом я перешёл в эту школу и встретил тебя. — А что я? — непонимающе спросил Дима, обернувшись через плечо. — Ты же вроде норм общаешься со всеми. — А ты и не поймёшь, — Серёжа как-то грустно посмотрел на него. — Я перестал привязываться к людям в школах, потому что знал, что всё равно переведусь... А тут тем более последний год, так что вообще бессмысленно находить близких людей... А тут ты... Знаешь, каждый, кто со мной пытался поговорить, всегда пытался показаться добрым... А ты не был таким. Ты чем-то даже напомнил меня. Может, я именно поэтому увидел в тебе что-то необычное. Ты и вправду не похож на других, — его голос стал значительно тише, будто подобные слова до сих пор давались Серёже с огромным трудом. — И когда я всё больше и больше общался с тобой, то понимал, что не ошибался. А потом я отдалился, потому что подумал, что у тебя есть девушка. — Что? — усмехнулся Дима. — Какая девушка? Ты о ком так подумал? — Мы тогда конкурс прогуливали на лестнице, и ты кому-то писал... Ну, как оказалось в итоге, мне... А я подумал, что ты с девушкой переписываешься. Помнишь, я тогда у тебя ещё спросил? Ты так ответил, будто она действительно у тебя есть, — Дима внимательно его слушал, не перебивая. — А потом этот ебаный вальс... Я тогда тоже подумал, что твоя пара — это твоя девушка. Короче, накрутил себя пиздец... И в тот же день я ещё узнал, что... — он резко замолк. — Ты понял... И, блять, — Серёжа усмехнулся. — У меня от эмоций тогда просто всё взорвалось в голове! Мало того, что ты по переписке был приятным человеком, так я ещё и в жизни к тебе... Я не знаю, с каким шансом происходят такие события, но я точно понимаю, что нам с тобой очень повезло. — Я всё ещё не верю, что всё это произошло... Звучит как самая бредовая история. — Ну, — Серёжа пожал плечами, — жизнь сама по себе очень бредовая хуйня, — он на несколько секунд замолчал, о чём-то задумавшись. — Я не жалею, что тогда решил рассказать тебе всё, потому что если бы не рассказал, то... Даже не могу придумать. — "Рассказать" — слишком громко сказано. Спиздил тогда у меня телефон и тычел им мне в лицо! — рассмеялся Дима, слыша, как рядом усмехнулся и Серёжа. — Я на самом деле очень сильно боялся тогда... — Я тоже, — быстро ответил Дима. — ...а потом я понял, что, наверное, я буду ебланом, если продолжу держать это в секрете. Это всё же не только моей проблемой было, но и твоей. — Ты, кстати, так и остался ебланом. — Я тебя тоже люблю, — нахмурился Серёжа, сделав шаг вперёд. — Как там с вальсом кстати? — Да никак, всё хуйня... — тяжело выдохнул Дима, опустив взгляд вниз, понимая, что сегодня будет самый позорный день в его жизни. — Порепетируем ещё? — улыбнулся Серёжа, по ощущениям, самой искренней улыбкой, которая только может существовать... — И я всё ещё тебя ревную к этой... с которой ты танцуешь. Как там её зовут? — Ой, всё, иди нахуй, — нахмурился Дима, но тут же улыбнулся, понимая, насколько тяжело быть серьёзным рядом с ним.