Франкенштейн

@le_shkaff ублюдок как у тебя вообще хватает наглости писать такое в год 435-летия воронежа

— Нет, удали-и-и! — Миша отчаянно схватился за голову. — Ты уничтожил его амплуа в щепки. — Не удалю, — фыркнул Серёжа, не скрывая улыбки. — У Марка хорошее чувство юмора. — У Марка склонность к интеллектуальному воровству, а не чувство юмора. — Это называется «коллбэк», а ты — ворчливый дед. Всё началось полгода назад, когда Бельская — главная любовь, как тогда казалось, и главная катастрофа в жизни Серёжи — собрала вещи и ушла, бросив на прощание что-то невнятное и злостное о том, что оставляет его в надежных руках. Серёжа тогда целую неделю смотрел то в стену, то на свои ладони, пытаясь найти в них опору и надежность. Или надежду. После расставания Муравьев вел себя классически жалко: мониторил страницу Бельской каждые полчаса, случайно ставил лайки на её фото трехлетней давности в три часа ночи и палился в просмотрах историй. Пока Бестужев не пришел к нему с пивом и поистине гениальным планом. План был совершенно бредовым, что только подтверждало его гениальность. Они взрастили Марка. Сначала Миша сказал: — Нужен левый аккаунт, чтоб безопасно вот это вот делать… То, что ты делаешь. Смотреть, как она спамит сторис, пьет с Карой матчу, че она там еще делает… Жалуется на ретроградный Сатурн… — Меркурий, — сердечно кивнул Сережа. — Меркурий. Потом они очень по-детски загорелись идеей создания студентки, комсомолки, спортсменки и просто красавицы, но в мужском роде. Почти Франкенштейн, только Марк. Виртуальный. План был не только гениален, но еще и коварен: заставить заинтересоваться загадочным идеальным парнем, может быть, даже влюбить в его образ… А потом... А что потом, они не придумали. Сережа не изъявлял желания сойтись с ней снова, не укрывался сопливыми салфетками вместо одеяла на ночь, не имел бредового расстройства… Просто первое время был немного более жалкий, чем обычно. Если бы он объявил о своем намерении сойтись, то ситуация с влюбленностью в Марка была бы несколько сложнее, и Бестужев первое время натурально страдал от тревожной паранойи, продумывая, как это должно было выглядеть. В первом варианте расклада событий значилось: Бельская влюбляется в Марка, они идут на свидание, вместо Марка приходит Сережа, и она, больше не выдерживая этого кошмарного предательства, орет, что он ее переиграл, и наносит непоправимый урон стулом. Во втором случае все было чуть цивилизованнее, но менее беспокойно от этого не становилось: Аня ровно говорит «маньяки» и их принудительно госпитализируют в психиатрическую клинику. Со временем ситуация действительно несколько усложнилась, но не потому что Аня вдруг влюбилась в детище Бестужева и Муравьева. Миша, конечно, понимал, почему так произошло: это вроде аксиомы или математического алгоритма — когда ты активно ведешь соцсети, являешься вкраплением здравого смысла в интернетных срачах, выкладываешь загадочные посты и кажешься комсомолкой, то вероятность внезапной популярности возрастает. Таким образом человек, который был создан искусственно и за бутылкой пива (что не отрицает вложенной в него любви), набрал три тысячи подписчиков. Причем, активных. Конечно, Миша понимал, почему так приключилось: Марк выкладывал пленочные фотографии спальных районов в закатном свете, писал претенциозные, но обаятельные рецензии на скандинавский артхаус (который они с Сережей смотрели по пятницам и стабильно засыпали на середине) и постил свои непостижимые мысли. Единственное фото лица было нагло выклянчено и принадлежало весьма миловидному персонажу — Лунину, укатившему во Вьетнам ходить в соломенных треугольных шляпах, — под предлогом социального эксперимента. Но какого именно, не уточнялось. Миша бы и сам влюбился в Марка, если бы не чувствовал к нему отцовской любви, а он сам не был Франкенштейном. И вот теперь этот утонченный позорник ответил на комментарий какого-то Антохи цитатой абсурдного, но поистине легендарного поста про Воронеж. — Ты все испортил, — театрально простонал Миша. — Сто лет работы насмарку. Аня сейчас увидит и поймет, что это не Марк, а два придурка… — Во-первых, я подумал, что Марк начал быть похож на педовку, — задумчиво сообщил Сережа. — Ну не бывает таких сычей напыщенных в жизни… — Ты пишешь за Марка слово «имба» в рецензиях на фильмы, — возмутился Рюмин, — где финский лесник два часа молча смотрит на мох. В каком месте он напыщенный? — Поэтому Воронеж — это еще вообще цветочки. Он живой и непредсказуемый, — вальяжно парировал Сережа, откидываясь на спинку дивана. Он щелкнул тачпадом, обновляя страницу. — Женщины любят, когда под злоебучим свитером скрывается дворовая дерзость. А во-вторых… Иди сюда. Рюмин раздраженно выдохнул, но послушно упал между Муравьевым и изголовьем дивана, заглядывая в экран. Матрас протестующе скрипнул, а плечи привычно соприкоснулись. Миша считал себя ближайшим родственником семейства псовых — иначе объяснить причину, по которой так крепко в голову въедались чужие запахи, не получалось. Он не знал, как можно было описать словами все эти ноты, но если бы вдруг услышал на улице что-то знакомо-цитрусовое, то сразу бы начал оборачиваться в поисках Лунина, с которым не виделся уже больше года. Если бы не его активное участие в переписке, в основном видеокружочками, и не фотография Марка, Миша бы помнил о нем только запах. Миша считал себя ближайшим родственником семейства псовых — иначе причину, по которой от Сережиного сладковатого аромата хотелось перевернуться на спину и чтоб ему почесали живот, объяснить не получалось. — Бельская лайкнула этот коммент три минуты назад. А минуту назад ответила «кинн». Понял? — самодовольно протянул Сережа, поворачивая голову. Пощекотал волосами нос, поэтому пришлось сморщиться и чуть отдалиться. Из приоткрытой форточки тянуло ночной весенней сыростью, но на самом диване было жарко. Наверное, макбук потихоньку закипал. Ворсистая обивка колола локти. Пришлось подавить в себе абсолютно собачье, иррациональное желание вывалить язык и придвинуться обратно под теплый бок. — Педовка с замашками гопника теперь секс-символ. — Это пиздец, а не секс-символ, — вздохнув, слабо парировал Миша. — Ладно. Но в качестве штрафа за самоуправство Марк завтра страдает. — Только не сырники с изюмом, — Сережа тут же скривился, и, к огромному (и немного разочаровывающему) облегчению Миши, чуть отстранился. Наваждение спало. — Не-эт, одними сырниками ты не откусишься, — фыркнул тот. — Сторис, как он пьет гараж с вишней под трек Скриптонита. Серёжа захлопнул раскаленную крышку макбука, погрузив комнату в полумрак. Надсадное гудение кулера начало медленно стихать. Миша напустил выдуманный испуг, отползая в свой угол дивана и подтягивая к себе телефон. — Даже не думай угрожать. — Гараж с вишней — это уже перебор. Мы же не хотим, чтобы Лунину потом во Вьетнаме икалось от стыда, — Муравьев повернулся, поджимая под себя ногу и с галактической печалью глядя на Мишу в свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь жалюзи. — Предлагаю заказать сейчас две огромные пиццы на тонком тесте. Потому что создатели гениального контента хотят жрать. Миша только закатил глаза, а потом уткнул их в телефон. — И ты же понимаешь, — задумчиво протянул он, скролля меню доставки, — что для того, чтобы наказать Марка сырниками, нам завтра придется встать до полудня, потащиться в ту хипстерскую хуйню с отвратительными стенами, заказать эту мерзость с изюмом, полчаса ловить «эстетичный» свет, а потом кому-то придется это съесть? Теперь уже привиделась вселенская печаль. — Я съем. За самоуправление. Вообще, ведение профиля Марка давно превратилось в отдельный вид изощренного совместного досуга, о чем они оба предпочитали вслух не задумываться. Еще предпочитали не задумываться о том, как выглядят в глазах других людей. Чтобы у загадочного интеллектуала с лицом вьетнамского Лунина был правдоподобный модус операнди, создателям приходилось регулярно таскаться по городу. Они искали фактурные обшарпанные парадные для меланхоличных сторис и заказывали в модных бистро странные блюда вроде тоста с инжиром, который сами бы в жизни не выбрали. Мише эта затея казалось какой-то дикой, а Сережа в своих выражениях не церемонился, от души окрещивая эти заведения виртуозными названиями. А что оставалось делать, если Аня пила матчу, которая вкусом страшно напоминала свежевскопанную грядку (а Миша себя к геофагам не относил), и говорила с неподдельной ненавистью о ретроградном Плутоне? Хоть бы пожалела, ему и так тяжело пришлось. — Пицца будет через сорок минут, — подытожил Рюмин, блокируя экран телефона и откидывая его на журнальный столик. — Ура-а! Сережа потянулся так, что хрустнули позвонки, и, вместо того чтобы отодвинуться на свою половину дивана, вдруг съехал чуть ниже, почти укладывая голову Мише на плечо. Диван снова издал протяжный скрип. Рюмину тоже хотелось. — Ты чего улегся? — Я устал нести бремя гениальности, — Серёжа прикрыл глаза, устраиваясь поудобнее. Преданный золотистый ретривер почуял знакомый запах и поплыл. — И вообще, создатель должен поддерживать свое творение. Технически, это ты меня в это втянул. — Технически, я предлагал просто следить за сторис, а не делать из Лунина гопника и секс-символа, — хмыкнул Миша. — Практически, из Лунина не надо делать гопника. Мы его ценим как раз таки за эту непосредственность и самобытность. — Очень самобытно. Выйди к себе во двор — повстречаешь сто-о-олько самобытных пацанов в спортивках. Рюмин осторожно, чтобы не спугнуть момент, откинулся на спинку дивана. Тепло чужого тела ощущалось даже сквозь толстовку. Или это было от остывающего макбука. — Во Вьетнаме адидасовские спортивки — я думаю, очень самобытно. Пошлю ему кепку… А то как он там без кепки? — В соломенной шляпе. — Пошлю ему соломенную шляпу с адидасовским логотипом, чтоб он не забывал, как каша дома пахнет. Грудь дернулась от сдавленного смеха, и Серёжа недовольно завозился, но не отодвинулся. — А вот скажи честно, — спросил он, не открывая глаз. — Если бы мы позвали Лунина прилететь и реально сходить с Аней на свидание... он бы согласился? Миша фыркнул, подавляя смешок, который чуть не сотряс его плечо. Но не сотряс. Он учится на ошибках. — Ты хочешь с бывшей сойтись? Или ты хочешь свести ее с Луниным? — Я хочу устроить социальный эксперимент, — протянул Муравьев, и по его интонации было слышно, что он улыбается. — Представь: она приходит в кофейню, вся такая в предвкушении меланхоличного Марка. А там Лунин в адидасовских спортивках. Заказывает пивас, а не сырники с изюмом, и спрашивает, — он очень удачно спародировал чужой голос, — чё там как. Плечо, на котором лежал Муравьев, начало ощутимо затекать, но он скорее откусил бы себе руку по-собачьи, чем пошевелился и разрушил… что бы это ни было. — Это очень жестоко. — Да. Поэтому я и спрашиваю, а не действую. Забота о Марке давно мутировала из плана мести в их личный, ни на что не похожий ритуал. Пока они клепали Франкенштейну биографию, спорили о цветокоре фотографий и таскались по хипстерским кофейням с голыми кирпичами, Муравьев как-то незаметно перестал быть брошенным парнем Ани Бельской. Он стал просто обычным Сережей, чуть менее жалким, чем полгода назад, когда с пугающим упорством изучал дырки на обоях. Миша даже не был уверен, являлось ли возмездие движущей силой. Из мести обычно не получается сотворить ничего созидательного и воодушевляющего. А тут — Марк. Таймер в телефоне безжалостно отсчитывал минуты до приезда курьера — того неизбежного момента, когда им придется разомкнуться и побороться за право остаться на диване. Пицца ехала по ночным улицам, а Миша позволил себе не шевелиться, философски рассудив, что ампутация затекшей руки — вполне адекватная цена за то, чтобы Серёжа подольше подышал ему в ключицу.