Прометей

МАРК (Б/А)

Количество: 1 шт. Год: Полгода назад (примерно через неделю после того, как Аня Бельская собрала вещи) Визуальный интерфейс: Лицо уважаемого Лунина (взято в бессрочную аренду без согласия правообладателя). Локация исходника: Вьетнам, рисовые поля. Базовая комплектация гардероба: Мишина задача: свитер кашемировый (злоебучий) — 1 шт., пальто оверсайз — 1 шт. Сережина задача: спортивки «Адидас» — на стадии согласования. Аудио: Инди-фолк, джаз, тягучий эмбиент. Скрытая папка: Скриптонит и Кровосток для поддержания боевого духа. Образование: Миланский технический университет (по легенде), паблики про урбанистику и мемы (по факту). Гастрономические предпочтения: Фильтр-кофе на зерне из Эфиопии, тосты с инжиром, матча на банановом (особенно беспощадна). Строгий, прописанный в конституции запрет на изюм. Фобии: Изюм. Запланированное расширение функционала (на сегодня): Интеграция мышечной массы. Срочная закупка абонемента в тренажерный зал.

***

Субботнее утро началось не с кофе, не с сырников, и даже не с раскаяния за вчерашний воронежский инцидент. Оно началось с того, что Серёжа ввалился на кухню в спортивных штанах, с грохотом кинул на стол пыльную сумку, которую не доставал со времен первого курса, и торжественно объявил о смене парадигмы. — Я отказываюсь это понимать, — медленно, раздельно произнес Рюмин, сидя за кухонным столом с кружкой остывающего чая. — Марк полгода ел инжир и ходил на какие-то концептуальные выставки современного искусства. Становая тяга где? Пожалей его. — Дихотомия, Мишель, дихотомия, — Муравьев бодро закидывал в сумку бутылку для воды и чистую футболку. Он выглядел возмутительно, до отвращения энергичным для человека, который уснул в три часа ночи, пуская слюни в чужое плечо. — Широкая спина, способная вынести тяжесть бытия. Слышал? Почти в рифму. Женщины любят контрасты. Ты видел, как Аня отреагировала на гопнические замашки? А я говорил ей раньше, а она отрицала. Представь, что будет, если Марк еще добавит к этому рельефные банки. — Какие еще гопнические замашки? Ты сам сказал, что это этот… Как его… «Камбэк». — «Коллбэк», Миш. Это именно он, но Аня еще ходит на йогу. — У нас нет абонемента в спортзал, — мрачно возмутился Миша. Взгляд против воли скользнул по фигуре Серёжи в обтягивающей серой футболке. — К тому же, прототип Марка во Вьетнаме питается одним рисом, он худой как велосипед. — Именно! — Серёжа победно щелкнул пальцами и оперся руками о кухонный стол, нависая над Мишей. Золотистый ретривер внутри заинтересованно навострил уши. Рюмин мысленно дал себе подзатыльник. — Купим! — И кто, я стесняюсь спросить, будет сотку жать для фотографии? — проворчал Миша, вжимаясь в спинку стула, чтобы немного увеличить дистанцию и вернуть себе способность нормально дышать. Серёжа расплылся в широкой, абсолютно дьявольской улыбке. — Снимем твою спину в расфокусе, никто и не поймет, что это не Марк. А нам давно пора заняться делом. — «Нам»? — Бестужев приподнял бровь. — Хороший я повод придумал, чтоб мы в зал начали ходить?

***

— Я чувствую себя так, будто мы ведем ребенка к стоматологу, — сообщил Миша, разглядывая меню, написанное мелом на грифельной доске. — И этот ребенок сейчас будет страдать за грехи своего второго отца. Продолжающееся субботнее утро в кофейне с пафосным названием встретило их запахом свежемолотого зерна, голыми кирпичными стенами (которые Серёжа еще на входе окрестил «припизднутыми») и удушающей эстетикой осознанного потребления. Вокруг сидели люди с макбуками, подозрительно похожие на Марка в его лучшие дни. Серёжа, чьи волосы торчали во все стороны еще сильнее, чем вчера ночью, театрально зевнул и облокотился на стойку, едва не снеся стенд с веганскими батончиками. Субтильный бариста с ничего не выражающим лицом ждал, пока Рюмин определится с выбором кофе, и слушал заказ. А потом вдруг понимающе кивнул, будто сырники с изюмом были тайным паролем массонского ордена. Ага, скорее сознательным и добровольным согласием на госпитализацию. Потом выставил на деревянную стойку крафтовый поднос так беспристрастно, будто притворялся. Миша расплатился и хмуро поплелся к единственному свободному столику у окна. Он представил ушастых эльфов, которые лепили в перерывах между медитациями сырники — идеально круглые, присыпанные сахарной пудрой, с коварно выглядывающими из-под золотистой корочки сморщенными черными точками. Серёжа плюхнулся на стул напротив подноса, подозрительно поглядывая. — Ешь, — посоветовал Рюмин, прицеливаясь камерой к сырникам и кистям рук. — Подвинь кофе чуть правее. Не, не так сильно. Подожди, не ешь. Положи так вилку, будто Марк ею задумчиво ковырял сырники. — Ну хватит мной командовать, — привычно огрызнулся Муравьев, но послушно сдвинул керамическую кружку на пару миллиметров. — Иначе Марк сейчас будет задумчиво ковырять вилкой в твоем глазу. Фотографии получались в стиле Франкенштейна: пальцы с покрасневшими костяшками, рукава свитера, когда-то принадлежащего Мише (теперь висящего на Сереже), и, конечно, авангардный фон. Миша не понимал, почему они фотографируют кисти рук. Вернее, это, конечно, было в стиле Марка — эдакая загадочная расчлененка для эстетов, где вместо лица в кадре фигурирует концептуальная деталь. Но как Аня могла не узнать его руки? Они же встречались, жили вместе. Миша через объектив телефона смотрел на длинные пальцы с вечно покрасневшими от весеннего ветра костяшками, на выступающие венки, на то, как Серёжа чуть неловко, с брезгливостью хирурга, сжимает тяжелую матовую вилку. На костяшке указательного пальца у него белел крошечный шрам — память о героической и абсолютно идиотской попытке открыть консервную банку ножом на втором курсе. Как можно было смотреть на эти руки каждый день и не выучить их наизусть? Миша вот выучил. Не то чтобы он специально садился и зубрил анатомию Муравьева, просто... это же Серёжа. Его детали как-то сами отпечатывались на подкорке, как текст песни Скриптонита, которого он никогда в жизни не слушал. Конечно, Муравьев щедро накидывал на готовые фотки пленочного зерна, выкручивал тени и уводил баланс белого в какую-то непроглядную тоску. Плюс этот Мишин растянутый свитер, съедающий запястья и меняющий пропорции, добавлял маскировки. Но узнать всё же можно было, а она всё не узнавала. Какая-то злая ирония получилась. Марк состоял из деталей, которые Аня в упор не замечала в реальном Серёже. — Всё уже? Есть? — Муравьев нетерпеливо пошевелил пальцами в кадре. — Давай быстрее, этот изюм смотрит мне прямо в душу, я сейчас не выдержу и кину им в того пацана. Миша кивнул. Сережа сглотнул и вооружился вилкой, пододвинул к себе тарелку и с лицом сапера, обезвреживающего бомбу, начал методично и брезгливо выковыривать изюм из идеальных сырников. Бракованные, по мнению их обоих, ягоды он складывал аккуратной отвратительной кучкой на край тарелки. Мише хотелось возразить и напомнить о наказании, но он посмотрел на растерзанный сырник, на кучку изюма, на Серёжу, у которого на носу осталась едва заметная точка от сахарной пудры, и тяжело выдохнул. Потратив все волевые ресурсы, чтобы сдержать позыв стереть эту точку, он молча отпил свой фильтр, который на вкус оказался таким же претенциозным и кисловатым, как и всё в этом заведении. Утреннее солнце пробивалось через панорамные окна, подсвечивая пылинки в воздухе и освещая эту сцену вопиющего лицемерия. Сережа, укутанный в чужой растянутый свитер, сосредоточенно потрошил десерт, Миша — делал вид, что его всё это невыносимо раздражает. Оставив на столе тарелку с сиротливой горой изюма и недопитый фильтр, они вышли из стеклянных дверей кофейни. Весенний ветер тут же попытался забраться под одежду, и Серёжа зябко втянул голову в плечи, натягивая длинные рукава свитера. Идти до выбранного зала было минут двадцать пешком. Муравьев по привычке запрыгнул на высокий бетонный бордюр, отделяющий тротуар от газона, и пошел по нему, слегка балансируя раскинутыми руками. Миша шагал рядом по асфальту, мерно покачивая спортивной сумкой. — Я, кстати, искал его во вторник, — фыркнул он, кивнув на свитер, который на Сереже сидел возмутительно хорошо, хоть и был на полразмера больше нужного. Для Миши он тоже был на полразмера больше, но на себе почему-то казался некоторым кощунством по отношению к Марку. — Кого? Вторник? — Серёжа не посмотрел вниз, сосредоточенно ставя ногу перед ногой. — Свитер. Ты в курсе, что это уже финальная стадия ползучей оккупации? — Что такое ползучая оккупация? Вообще, эта оккупация началась почти сразу после того, как Бельская отбыла в закат. Возвращаться в пустую квартиру, где каждая чашка напоминала о провале на личном фронте, Серёже категорически не хотелось. Сначала он просто засиживался у Миши до глубокой ночи — пили пиво, придумывали Марка, смотрели дурацкие видосы. Потом прозвучало классическое: «Да че я поеду в три часа ночи, кинь мне плед на диван». Диван скрипел, но Серёжу это не смущало. Мишу тоже не смущало, и он срочно уходил на кухню, чтобы, например, поставить чайник. Через неделю на раковине в ванной материализовалась зубная щетка — синяя и агрессивно торчащая из стаканчика. Еще через две недели Миша обнаружил в кухонном шкафчике уродливую кружку с симпатичным Урахарой, прозванную Марковым Граалем, а его собственная любимая чашка была безжалостно разбита Муравьевым в процессе бурной жестикуляции. Потом на спинке стула осела толстовка. Потом в ванной появился новый гель для душа. Серёжа официально не переезжал. Он просто как-то незаметно ассимилировался в быту. Миша даже не ворчал для приличия и освободил ему полку в шкафу. И купил новое полотенце. Теперь дело дошло до прямого хищения кашемира. — Зачем мне ездить к себе за вещами, если у тебя отличный вкус? Мой черный колется. А этот мягкий. И пахнет… ну, нормально. Тобой. Успокаивает расшатанную нервную систему. Миша споткнулся на ровном месте. Серёжа хмыкнул, оборачиваясь к нему, и из-за этого потерял равновесие. Кроссовка соскользнула с края бордюра. Миша даже не задумываясь выбросил свободную руку вперед, намертво вцепившись Муравьеву в локоть и удерживая его от падения в прошлогоднюю грязь. — Спасибо за спасение жизни в очередной раз. Но признайся, — Серёжа чуть склонил голову набок, глядя на него снизу вверх с невыносимо самодовольной улыбкой. — Тебе же самому нравится, когда я таскаю твои шмотки. Выгляжу так, будто ты меня уже пометил. Золотистый ретривер заскулил. Миша уставился на Муравьева и совершенно не представлял, как на это реагировать. Влепить подзатыльник? Отшутиться? Согласиться? — Это что за логическая цепочка? — только и выдавил он. — Ты споткнулся, когда мы говорили про свитер, — спокойно пояснил тот, ловко спрыгнув с бордюра. — А ты чуть не наебнулся. Получается, ты именно без ума от моих шмоток? Серёжа тихо и довольно рассмеялся ему в спину. Они свернули в арку очередного двора, где царила суровая реальность спального района. Прямо по курсу виднелась тяжелая металлическая дверь, ведущая в цокольный этаж. Над ней криво висела выцветшая пластиковая вывеска «Тренажерный зал "Прометей"». Как иронично. Захотелось сбежать или хотя бы упасть в обморок. На ресепшене, сколоченном из листов ДСП, сидел администратор — абсолютно квадратный мужик с шеей толще, чем Мишино бедро. И Миша, и Сережа, чьи комплекции в безразмерных вещах здесь смотрелись особенно инородно, хотя в обычной жизни переживаний об этом не возникало, ничуть не смутились. Рюмин, по крайней мере, очень постарался не смутиться. Муравьев уверенно подошел к стойке, облокотился на нее и сверкнул своей самой коммерческой улыбкой. Квадратный администратор медленно перевел свой тяжелый взгляд с одного на другого, посмотрел на терминал, пока Сережа вводил код, и в конце концов отдал две пластиковые карточки. Проблема заключалась лишь в том, что Миша рассчитывал на разовое посещение. Нужно было сдержать свои эмоции до тех пор, пока они не дойдут до раздевалки, где уже получится если не поорать, то хотя бы вслух возмутиться. — Какие абонементы? — прошипел все-таки он, как только дверь закрылась. — Какой месяц, Серёж? Мы пришли сделать одну фотку спины. — А будем ходить сюда три раза в неделю, — очень медленно, раздельно пояснил тот. — Я башляю. Вообще-то, тренажерные залы Рюмин ненавидел всей душой, искренне считая их узаконенным филиалом инквизиции. Он поддерживал форму ровно настолько, чтобы дважды в неделю монотонно наматывать километры в лесопарке. Там была спасительная тишина, прохладный воздух и никакой необходимости смотреть на чужие потные лица. Миша со вздохом, в котором читалась вся скорбь русского народа, бросил сумку на деревянную скамейку. Серёжа бесцеремонно уселся напротив, вытянул длинные ноги в спортивках и приготовился к просмотру с таким видом, будто купил билеты в первый ряд. Широкие спортивки сидели на нем очень хорошо, несмотря на то, что со свитером совсем не сочетались. — Свитер сними, — попросил Бестужев, стягивая через голову толстовку. Конечно, он подготовился и надел майку. — Пожалуйста. — Хочешь, чтоб я голым по залу ходил? — послышалось сзади. — У тебя под ним футболка. — А почему ты не похвастался еще ни разу руками? — Что бы это ни значило. Свитер мне не пачкай. Бестужев умилительно посмотрел на то, как Муравьев запутался в воротнике, и вздохнул, чуть подождав. Действительно, сработало: сначала показалась какая-то уж слишком задорная морда, а потом наэлектризованные волосы на макушке выскочили в разные стороны. — Это значит, что у тебя руки… М… Как это слово?.. — совершенно невозмутимо говорила морда, аккуратно складывая свитер. — Крутые? Накачанные? Мощные? Великолепие? — задорность паразитировала и передавалась воздушно-капельным путем. — Имбовые, — со знанием дела подытожил Серёжа, пытаясь пригладить стоящие торчком волосы, но те наотрез отказывались подчиняться законам физики. — Я хотел сказать фактурные, но если ты настаиваешь на великолепии… Мише становилось трудно что-либо понимать. Может, весна? — Я бегаю, Серёж. Ногами. В лесопарке. И задержал дыхание, запихивая толстовку в узкий металлический шкафчик, который жалобно и звонко лязгнул в ответ. Серёжа, наконец усмирив свои волосы (теперь они торчали менее хаотично, но всё равно напоминали гнездо встревоженной птицы), уже нетерпеливо притопывал ногой. «Прометей» тонул в суровой симфонии кряхтения, глухого лязга блинов и густого баса из колонок, вещавшего что-то про пацанский дух. Атмосфера разительно отличалась от кофейни с голыми кирпичами. Здесь кирпичи были просто старыми, выкрашенными масляной зеленой краской, а осознанное потребление заканчивалось на банках протеина за спиной у квадратного администратора. Миша снял с себя ответственность ровно в тот момент, когда получил серьезнейший отказ на поход в более… подходящий Марку зал. С кактусами на ресепшене. Видимо, считав эмоцию на чужом лице, Сережа безапелляционно заявил: — Дихотомия, Миш. Я же говорил. Он очень быстро сориентировался в душном пространстве, даже кивнул какому-то более геометрическому, чем за стойкой, мужику, и однозначно указал Мише в угол. Пришлось плестись следом — Миша очень любил Марка. Он со вздохом опустился на потертую дерматиновую поверхность, от которой пахло так, будто на ней годами страдали тяжелоатлеты. Потянулся к металлическому грифу, покрытому жесткими насечками. Лямки майки натянулись на плечах, лопатки привычно свелись вместе. Муравьев тут же оказался рядом, нависая с телефоном наперевес. — Нет, погоди, — Серёжа вдруг шагнул вплотную, пряча телефон в карман. — Ты знаешь, кто такой гигачад? Он бесцеремонно положил ладонь между Мишиных лопаток, прямо на голую кожу, не скрытую тканью. Вторая рука легла на плечо, настойчиво отводя его назад. Бестужев знал, что имеет некоторую родственную связь с семейством собачьих. Золотистый ретривер, кажется, обреченно завыл. Но это только ментально, физически же он сжал холодный гриф так, что костяшки побелели, и уставился на тренажер, молясь только о том, чтобы у него сейчас не покраснели уши. Хотя завыть хотелось катастрофически сильно. Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, собирался досчитать до пяти, но на четырех ему привиделось, как Сережа подвигается ближе. В затылке засвербела идея самому податься назад, впритык к ладоням. — Знаю, — вместо этого глухо выдавил Миша и разлепил глаза. — Тогда почему ты сидишь как сутулая собака? — очень нежно поинтересовался Муравьев. Пальцы на Мишином плече ощутимо сжались, заставляя отвести его еще дальше назад, а ладонь на спине скользнула чуть ниже по позвоночнику, заставляя выпрямиться. Миша судорожно выдохнул, послушно прогибая спину и натягивая трос тренажера. Металл звякнул. Не закрывать глаза, не считать до пяти, не путать наваждение с реальностью, думать о том, что это ради Марка, поежиться из-за внезапного холодка на спине, не закрывать глаза, не считать до пяти, думать о том, что это ради Марка… — Сфоткал. И никто даже моргнуть не успел. Потому что Мише нельзя было. Что-то точно трещало по швам, и очень стремительно: обычно потребность в красоте и беспалевности кадра доводила почти до драки. Оно и к лучшему — Бестужев не был уверен, что смог бы сейчас ровно стоять на ногах, не то что защищаться. — Давид в трениках. Миша скосил глаза. На экране действительно было что-то, отдаленно напоминающее античную статую, если бы ее высекли из пластика в депрессивном спальном районе. Заваленный горизонт и кусок ржавого тренажера на фоне Муравьев, конечно же, назовет авторским видением. — Приемлемо, — сухо констатировал Рюмин. Пока Муравьев погружался в свои мыслительные абстракции, Миша огляделся в попытке вернуться в реальность. Тот самый геометрический мужик, которому Сережа опрометчиво кивнул на входе, теперь стоял неподалеку с пудовыми гантелями в руках и смотрел на них с явным подозрением. В его системе координат два пацана, стоящие столбом, явно нарушали баланс вселенной. Да и в Мишиной тоже. Стоять столбом, пока вокруг люди тягали железо, становилось физически некомфортно. — Сереж… Он сфокусировал взгляд, и в его глазах блеснула та забава, которая обычно предшествовала катастрофам локального масштаба. — А теперь мы не можем просто уйти. Мы же купили абонемент. Ты это хотел сказать?