Чудовища и капитан Уолтон. Постмортем

Вечерний полумрак затапливал комнату сиреневыми тенями. Мазал по углам, по потолку, а еще совершенно не давал собраться с силами и проснуться окончательно. Было как-то липко, жарко, тягуче, а еще приходилось прилагать титанические усилия, чтобы очнуться и сообразить, где он, насколько живой и что делать дальше… Приходилось вглядываться в глубочайшую темноту почему-то открытого шкафа и вытягивать себя за макушку в реальность.  В реальности спальня слегка морозила босые ступни, торчащие из-под пледа, насквозь пропахла весенней сыростью из открытого окна и абсолютно недвусмысленным запахом катастрофы, которую они сами же и спровоцировали… Они. Мишина спальня насквозь пропахла Сережей.  Миша уставился в потолок, пытаясь вышвырнуть из макушки навязчивый голос, бесконечно повторяющий чужое имя. Никакой смысловой нагрузки в этом вое не наблюдалось, поэтому нужно было срочно избавить себя от очередной головной боли. Вероятная причина головной боли издавала сонное сопение со стороны правого плеча, но он любезно ее игнорировал. Или хотя бы пытался. Методично, как робот, пытался просканировать пространство и потенциальную перспективу своей новой реальности. Сканирование пространства закончилось на жутко скучном потолке, потому что дальше начиналась мертвая зона в виде дополнительной ноги на его двух, которая совершенно точно не принадлежала ему. Если только он не отрастил третью, став изуродованным шаманом с однозначной патологией и отсутствием связи с потусторонним.  Неудавшийся шаман в обнимку с ретривером лежал на спине тремя ногами кверху, потому что получил всё, что хотел, и теперь понятия не имел, что с этим делать.  Миша судорожно соображал варианты будущего новой реальности. Можно было притвориться, что это был очень интенсивный тимбилдинг во имя почившего Марка. Из минусов была только чужая нога, закинутая на него как-то совсем по-хозяйски, и на тимбилдинг это не тянуло даже с натяжкой.  В радикальном варианте значилось: тактическое отступление в лесопарк. Перспектива построить там шалаш очень манила с самого ребячества, и он где-то слышал, что закрывать детские хотелки во взрослом возрасте очень полезно. Особенно чтобы не стать ворчливым дедом и избавиться от фонового чувства неудовлетворенности. Было ли чувство неудовлетворенности? Определенно, но только до вчерашнего дня. Корень слова «неудовлетворенность» как-то слишком задорно засверлил в затылке, и он моментально откинул эту идею, перескакивая к минусам. Они были очевидные: клещи и стопроцентная вероятность, что Муравьев придет туда с бензопилой.  Бюрократический вариант — установить жесткие границы — показался очень выверенным и адекватным. Можно было составить график ношения свитеров, запретить Поле появляться без письменного уведомления за сутки. Можно было ограничить физический контакт... На этом пункте мысль споткнулась, потому что Серёжа во сне зарылся носом ему куда-то под ключицу, по-кошачьи фыркнув. Да, действительно. Миша тоже фыркнул: какая-то совсем безобразная идея, учитывая их нынешнюю диспозицию. Серёжа во сне зарылся носом под ключицу. Под голую ключицу. Серёжа. Зарылся. Целовал. Серёжа. Проблема заключалась в том, что головная боль волшебным образом не только не прошла. Но зато теперь у Бестужева ныло буквально всё остальное, включая саму концепцию здравомыслия. В памяти обрывочными, обжигающими вспышками всплывали детали последних нескольких часов. Те, которые Миша так упорно пытался отрепетировать в голове последние полгода и которые в реальности оказались чистым, неконтролируемым хаосом. Вместо холодного рассудка и изящных пикировок получилась полная, безоговорочная капитуляция. Судорожные, смазанные поцелуи, шея, ключицы, завязывающийся глухой узел внизу живота, живот, поцелуи, Серёжа, Серёжины руки, Серёжины колени на полу, Серёжины лопатки, Серёжа. Серёжа, какой-то совсем нездоровый взгляд исподлобья, Серёжа, судорожный вздох, выбитое дыхание, руки, запутавшиеся в волосах, плечи, перехваченные запястья, дрожь, почти позорный скулеж в губы.  Серёжа. Миша сорвал внутренний голос, пока молча орал. Харакири состоялось, и оно оказалось ненормально приятным. И вот теперь получалось хоть сколько-нибудь просканировать пространство, безуспешно затыкая голос в голове: демиург районного масштаба все-таки спал рядом. В настоящей реальности. Длинная нога, чужая — не шаманская, закинутая на его собственные, длинная рука, третья — не шаманская, закинутая на грудь. Миша нервно хихикнул: пригвоздил к матрасу законную добычу. Он только-только перескочил к четвертому варианту (смена имени и эмиграция в Сызрань), лишь бы не продолжать думать о постыдном произошедшем, как на тумбочке оглушительно завыл Телеграм.  Серёжа недовольно заворочался, сипло проворчал что-то крайне нецензурное Мише прямо в шею (он почти упал в обморок, не понимая, куда себя деть), вслепую цапнул трубку и ткнул на громкую связь. — Бля буду, пацаны, я молчал! — вместо приветствия завопила трубка паническим голосом Лунина под непрерывный гул азиатских мопедов. — Клянусь… всем вообще, что у меня есть! Я вам даже эту просроченную тушенку простил, вы слышите меня?! — Лунин, умоляю, притормози, — хрипло пробубнил Серёжа, приподнимаясь на локте. Сонная томность испарилась за секунду. Вот бы Миша так мог. Вот бы Миша мог так же невозмутимо проснуться и не сойти с ума от положения дел. — Кому ты молчал? Что случилось? — Вам в телегу! Я вам скрины скинул! Она меня нашла! — Кто? Макака? — Хуяка! Бывшая твоя меня нашла! — взвыл Лунин так, будто его уже пытали. — У меня приватный аккаунт на двадцать человек, я повторяю! С собачьей аватаркой! Всё, пацаны, я сливаюсь, не ищите… И заберите у нее мой адрес! Трубка жалобно пискнула и издохла. В спальне образовалась тяжелая тишина. Серёжа быстро разблокировал телефон. Миша, забыв о своей бюрократии, придвинулся вплотную, заглядывая через его горячее плечо и, возможно, чувствуя растущее тепло в области пупка.  В чате Бельской и Лунина висела ссылка на его приватный профиль, которую Аня скинула ему же в личные сообщения. А ниже — кружок, который Лунин умудрился сохранить через запись экрана. Бестужев пообещал себе научить его пересылать сообщения и неуместно хихикнул. Это почти наверняка было нервное.  На экране появилось красивое лицо Ани, как-то совсем злорадно блеснувшее на солнце. Она сидела в кофейне, лениво помешивая что-то в стаканчике. Действительно, что же она помешивала… Рядом в кадре победно щурилась Кара. Мишу слегка передернуло от ее присутствия — вернее, его передернуло от вероятной реакции Сережи на ее присутствие. Удивительно, но он совсем не изменился в сонном лице. Наверное, он сам до сих пор ничего не понял… И не вспомнил.  — Привет, Лунин, — Аня иронично вскинула бровь, подавив улыбку. Невозможная, непостижимая, страшно проницательная женщина. Из-за таких обычно и смотрят годами в стену. — Передай им, пожалуйста, что я честно держалась полгода. Мы с Карой даже завели настенный календарь, отмечая крестиками, сколько дней они смогут продержаться. Но этот видос… Лунин, у тебя там такое лицо страдальческое. Я тебе от всего сердца соболезную. Аня чуть подалась вперед, и улыбка стала непреоборимой. — Кара просила передать Мише, что седьмая сторис про самокаты — это уже откровенный флирт. Но она ни на что не претендует.  Кара слабо помахала рукой, сверкнув тонким колечком на мизинце, а потом они прямодушно рассмеялись, и так задорно, что стало не по себе, но видео тут же прервалось. Смеялись, очевидно, с демиургов — хорошо, что не вызывали бригаду скорой психиатрической помощи. Смех продлевает жизнь, в конце концов, а про нейролептики так не говорят.  Кружок закончился, и спустя несколько минут экран телефона погас, погрузив всех присутствующих в животный ужас.  Миша смотрел на черное стекло, в котором смутно отражались их помятые лица, и чувствовал, как остатки его картины мира с грохотом осыпаются куда-то под плинтус. Полгода она держалась. Полгода они занимались беспросветной тупостью, пока целевая аудитория хрустела попкорном в первом ряду и делала ставки. Полгода. В масштабах человеческой жизни — смешная цифра, жалкий миг. Но для развития полноценного индуцированного психоза с галлюцинациями в виде меланхоличного душнилы — срок более чем внушительный. Экзистенциальный ужас затопил Бестужева с головой. Он медленно, очень медленно сполз по подушке вниз и закрыл лицо обеими руками. — Мы — сказочные долбоебы, — глухо констатировал он из-под ладоней, цитируя классика вьетнамской философии.  Серёжа рядом подозрительно молчал — ни возмущенных тирад, ни проклятий в адрес коварства проницательных женщин слышно не было. Миша рискнул раздвинуть пальцы, ожидая увидеть разбитого вдребезги творца, чье самолюбие только что жестоко растоптали. Творец лежал на боку, подперев голову рукой, и задумчиво жевал губу. Никакой трагедии на его лице не наблюдалось. Наоборот, сквозь сонную помятость проступало что-то пугающе осмысленное, что было большой редкостью в их совместной жизни. Он перевел взгляд на Мишу. — Откровенный флирт? — удивленно протянул Муравьев. У Миши по спине пробежал табун очень смешных мурашек, и он подавил неуместную улыбку. У кого что болит. — Серёжа, фокус внимания! — возмутился он искусственно, пытаясь отодвинуться, но уперся лопатками в стену. — Откуда она вообще это узнала?  В голове завертелись шестеренки, отчаянно пытаясь найти брешь в их идеальном плане. Неужели она помнила его руку со шрамом от консервной банки, который лично обрабатывала три года назад? И свитер, ласково прозванный злоебучим, который помогала выбирать в очень претенциозном магазине? У него же шов на левом плече кривой. Неужели Поля проговорился? Несмотря на абсолютно стервятнический, оценивающий угол обзора Ипполита, Миша знал наверняка, что он не стал бы.  — Может, Кара свои эти… ну как их? Вот эти карты… Честь им и хвала, короче, — отмахнулся Муравьёв с такой легкостью, будто они обсуждали погоду. При обсуждении погоды в его голосе хотя бы иногда проскальзывала заинтересованность. — Я вообще не удивлюсь, если они сделали зелье, в которое, понял, заглядываешь, а там всё видно…  — Серёж, Серёжа, — очень серьезно позвал Миша, пытаясь вернуть его в реальность. В новую реальность, в которой все стремительно рушилось, падало из рук, начинался апокалипсис… — Или третий глаз открылся, — продолжил тот с абсолютно серьезным, непроницаемым лицом, которое сейчас заслуживало как минимум Оскара, а как максимум — хорошего подзатыльника. — Аджна называется, шестая чакра. Я и такое знаю. — Тебе смешно? — прищурился Бестужев, начиная что-то подозревать. Чутьё, опоздавшее примерно на полгода, запоздало забило в набат. — Нас раскрыли. Твоя бывшая... — Моя бывшая, — перебил Серёжа, обманчиво мягко, — раскрыта Полей. — В смысле? — В прямом. Поля звонил мне часа три назад. Пока ты стоял в душе и мужественно настраивался на то, чтобы лечь спать и сделать вид, что ничего не происходит. — Звонил? — Миша завис, моргнув. — И ты знал? Ты пришел ко мне, сел на кровать, знал, что Аня всё поняла, и... — И переспал с тобой, — любезно завершил мысль Серёжа. — У меня были другие приоритеты. — Другие приоритеты? — эхом отозвался Миша. Какая же все-таки злополучная привычка. Вдруг, если повторять за этим придурком последние слова, они от этого обретут хоть какой-то смысл? Возмущение отчаянно боролось в нем с абсолютно животным, щенячьим восторгом, и восторг, кажется, побеждал с разгромным счетом. Муравьев, значит, пришел к нему в спальню. Конечно, потому что у него сорвало крышу от стресса после убийства голема и он искал утешения. Естественно. Он пришел, потому что…просто пришел за Мишей. Бессовестно, целенаправленно и абсолютно цинично воспользовавшись ситуацией. — Ты… — Бестужев сглотнул, пытаясь собрать расползающиеся мысли, намешанные с ласковыми оскорблениями. — Ты почему такой… Господи.  Серёжа тихо рассмеялся, но учтиво промолчал, позволяя Мише выдать хотя бы одно законченное предложение. — Ты вообще ненормальный, — бессильно пробормотал Рюмин, не пытаясь казаться угрожающим, потому что у него никогда, честно говоря, не получалось. — Ты вообще? Ты… вообще. Ты не сказал. Мы сидели в этой чебуречной, я давился томатным соком, который на вкус как жидкий грех, смотрел на твою скорбную рожу и думал, что мы сейчас будем убиваться по Марку.  — Именно так, — покладисто закивал тот, поджав под себя ногу и усаживаясь поудобнее на Мишином матрасе. Волосы смешно топорщились в разные стороны, начисто стирая весь образ грозного манипулятора. — Мы пришли домой, тебе позвонил Поля, а ты не сказал, — закрепил еще раз Миша. Он протоколировал совершенно безжалостное преступление. — Я страдал, что ты убиваешься, а ты… Чудовище ты. Я страдал полгода и героически скрывал от тебя эти страдания… — Если честно, у тебя получалось не очень… — очень быстро и насмешливо перебил Серёжа, тут же затихнув от грозного взгляда. Как Миша уже заметил, у него и грозный взгляд не очень получался.  — …А ты манипулятор беспощадный с тайными намерениями, выходит? — продолжил Рюмин, решив проигнорировать чужую реплику ради сохранения остатков достоинства. — И сколько времени ты притворялся страдальцем? Всё? Серёжа перестал улыбаться своей бесноватой ухмылкой. Взгляд потяжелел, стал каким-то слишком внимательным, заземляющим. Он пошевелился, и матрас протестующе скрипнул.  — Нет, — отрицательно качнул головой он, отчего челка упала на глаза. — Нет, я, во-первых, не такой коварный. Во-вторых, я не такой гениальный. В-третьих, я тебя вообще-то уважаю.  Миша саркастично закивал, борясь с огромным комом эмоций.  — Заметно, что только в-третьих.  — Да честно, — с какой-то обезоруживающей, совсем не муравьевской кротостью признался он и слабо, почти виновато улыбнулся. — Я не планировал эту многоходовочку с самого начала. Просто Аня с этими руками… Я сначала вообще подумал, что она с ума сошла на фоне своих ретроградных планет.  Миша мельком подумал о том, что имея такой багаж аргументов в пользу влияния этих самых планет на простых обывателей, как у Бельской, он бы тоже, наверное, сошел с ума. Как хорошо, что он этих аргументов не знал, а из астрономии помнил только то, что Земля круглая (и то — иногда сомневался). — О каких руках ты вообще говоришь? — до сегодняшнего дня раздражение Бестужев умел лепить очень складно, хотя сейчас оно почему-то выходило каким-то размытым и подозрительно мягким. — Она очень заумно сказала тогда, перед тем как отбыть в закат: «Я устала чувствовать себя третьей лишней из-за человека, с которым ты даже не спишь». В спальне повисла такая тишина, что было слышно, как на улице проехала одна одичалая машина. У Миши в голове с оглушительным щелчком вставал на место самый главный, полугодовой пазл. — Чего? — только и смог выдавить он. — Того, — Серёжа тяжело вздохнул и на секунду отвел взгляд на потолок, будто признаваться в собственной слепоте ему было физически тяжело. Но потом снова посмотрел на Мишу — как-то совсем мягко. — Я же сначала возмутился. Какая третья лишняя? Мы же просто друзья, че-то смотрим, пиво пьем… Но есть нюанс.  Он замолчал, снова невыносимо улыбнувшись. Было страшно неуместно оставлять свою речь оборванной на полуслове. Эта пауза растянулась, загустела, давая Мише время отстраниться (которого тот, конечно, не использовал), пока Муравьев скользнул ладонью по его запястью.  — Потом Марк, и я потихоньку прозрел. Понял, что… В общем, да, Аня оказалась права, она была третьей лишней, — его голос перешел с шепота на приемлемые децибелы. Иначе Миша бы просто не выдержал. — И я подумываю извиниться перед ней за это, а то как-то некрасиво получилось. Она-то, получается, оставила меня в надежных руках. И я просто… выполняю ее последнюю волю. Миша смотрел в эти невозможные глаза и чувствовал, как внутри с тихим шипением растворяется последний, самый упрямый узел напряжения, который он носил в себе все эти месяцы. Разум еще вяло, по привычке сигнализировал, что надо бы сострить. Напомнить, что Муравьев всё равно латентный социопат, раз довел его до тахикардии своими псевдолечебными массажами, случайными касаниями и допросами у плиты.  Но вместо этого Бестужев вдруг широко, искренне и абсолютно по-дурацки улыбнулся, окончательно признавая свой диагноз. И натурально онемел, замерев в таком виде, что страшно походило на новую симптоматику этого диагноза. Наверное, со стороны он напоминал умалишенного, которому наконец-то выдали правильные таблетки, и теперь ему просто слишком хорошо, чтобы формулировать слова. Серёжа, до этого замерший и почти не дышавший, заметно выдохнул и расслабился. Напряжение в его плечах спало, а горячие пальцы на Мишиной руке дрогнули, успокаивающе поглаживая кожу. — Скажи что-нибудь, — попросил Серёжа, и в его голосе проскользнула совсем уж непривычная, почти щенячья неуверенность, которую он тут же попытался замаскировать наглостью. — Миш? Убьешь меня? Уничтожишь, в землю закопаешь? — В землю закапывать слишком энергозатратно, — наконец отмер Бестужев. Голос прозвучал хрипло, преданно дрогнув, а дурацкая улыбка так и не сошла с лица, окончательно ломая весь суровый образ. — У меня все болит каждый день. Да и вообще, это неэкологично. — Я могу сам выкопать яму, если тебе так будет легче, — предложил Сережа, тихо рассмеявшись. — Исключительно из уважения к твоим болям. — О-о-о, не-эт, — пропел Миша, высвободив руки из-под пледа, и наконец-то сделал то, чего отчаянно хотел последние полгода в абсолютно здравом уме: по-хозяйски зарылся пальцами в его торчащие темные волосы. Слегка завис, пытаясь осознать, что сейчас происходит. Господи, что сейчас происходит? — Не надо. Мне уже сильно хватило твоего уважения к моим болям. — Обещаю быть прилежным, — покладисто пролепетал Серёжа, поддаваясь чужой руке.  — Я тебе не верю. Вот совсем, — сказал он слишком мягко и подумал, что нужно будет записаться на какие-нибудь курсы по угрожающему мастерству, если такие существуют.  На курсы угрожающего мастерства, впрочем, пришлось бы записываться им обоим, потому что уже через полчаса телефон на тумбочке звякнул уведомлением от безвременно почившего Марка. Демиурги, так и не выбравшиеся из кровати, с одинаковым экзистенциальным ужасом уставились в экран, где официальный душеприказчик Ипполит Муравьев уже полноправно вступил в наследство. Поля виртуозно экспроприировал трехтысячный актив, безжалостно сменил пароль и выложил свежую сторис, в которой под залихватские мотивы Надежды Кадышевой философски чокался с камерой граненым стаканом мутного сока. Мертвый меланхолик благополучно перешел на плотные материи, сельские дискотеки и постиронию, а Серёжа только бессильно уткнулся лбом Мише в ключицу, пробормотав что-то про полное и безоговорочное отречение от семьи. Где кашемировый свитер? Отчего так в лесу финский мох шелестит? И за что урбанисты сожгли самокат? Зачем Лунину столько тушенки? Сколько же стоит билет до Ханоя? Куда уходит Ипполит? Почему они молчали полгода? Но главное: кто все-таки убил Марка?