Анатомический театр

С убийства Марка прошло семь часов. Миша сидел в «поминальной» чебуречной, невидящим взглядом сверля остывший кусок теста, и чувствовал себя Раскольниковым, который успешно избежал наказания, но почему-то не испытывал от этого никакой радости. Серёжа лежал лицом на скрещенных руках, распластавшись по сомнительно липкой столешнице, и являл собой монументальную картину траура. Траур, по какой-то абсолютно издевательской иронии судьбы, оказался Мишиной черной рубашкой, которую он клятвенно обещал себе спрятать. Муравьев выудил две на выбор из шкафа ранним утром, нацепил на себя черную (вместе со своими дурацкими очками) и, разумеется, не застегнул две верхние пуговицы. Видимо, скорбь душила.  Под глазами у обоих залегли тени цвета перезрелой сливы — закономерный итог бессонной ночи, проведенной за планированием идеального убийства.  Всё началось вчера, ровно в тот момент, когда на кухонном столе высветилось сообщение от Ани. Осознание того, что Марка придется пустить в расход, ударило по их головам с силой рояля. Сначала, где-то между полуночью и часом ночи, у Муравьева случилась стадия торга. Он расхаживал по тесной кухне, размахивая руками, и предлагал то отправить Марка в леса Карелии, то заразить его тропической лихорадкой. Миша, выступая в роли голоса разума и главного судмедэксперта, безжалостно рубил эти идеи на корню: для лихорадки нужны были справки, а Карелию не скрыл бы ни один меланхоличный душнила, делящийся со своей аудиторией даже завтраками.  К двум часам ночи они вернулись к единственному правильному, элегантному и жестокому решению — Марк должен был исчезнуть.  В два часа ночи по Москве (и в шесть утра по Ханою) они разбудили Лунина. Лунин был зол, невыспан и, судя по звукам, уже готовился к утреннему спаррингу с местными макаками. Соединение устанавливалось немерено долго, экран пикселил, и наконец из этого бедлама выплыла недовольная, помятая физиономия. На заднем фоне уже вовсю занимался тропический рассвет, надрывно орали какие-то птицы, а сам Лунин сидел на пластиковом стуле на балконе, завернувшись в простыню.  — Если кто-то из вас не умер, я сброшу звонок, — вместо приветствия хрипло пообещал он, яростно почесывая укус комара на шее. — Шесть утра, пацаны. Шесть! Я планировал досыпать в луже пота. Я там, где я хочу быть. Вы мешаете. Какого хрена вам надо? — Мы убиваем Марка, — замогильным голосом возвестил Серёжа, придвигаясь вплотную к камере макбука. Лунин на экране замер. Он медленно моргнул, переваривая информацию, а потом потянулся за кадр и сделал шумный глоток воды. — Слава тебе господи, — с чувством выдохнул он. — Молодцы. Спокойной ночи.  — Нет, подожди, — Миша возмущенно всплеснул руками. — Мы не можем его просто убить.  — А что, накормите его последней трапезой? Объявите о дате убийства? М… Евангелие почитаете?  — Какой ты козлиный… — вздохнул Муравьев, слегка дернув плечами. — Это неуважение к аудитории. У него три с половиной тысячи подписчиков, Лунин.  Нам нужно прощальное видео. Лунин посмотрел на них через экран очень опасным взглядом, в котором проскальзывало желание прямо сейчас купить билет на родину исключительно ради того, чтобы совершить двойное убийство. — Серёга, я вас уничтожу сейчас или забаню к хуям. Я не буду ничего записывать. Торги длились сорок минут. Миша сидел рядом, массируя виски, и наблюдал, как ставка за искусственный суицид неуклонно растет. Прибавились еще три банки сгущенки, килограмм бородинского хлеба и две палки сырокопченой колбасы. Лунин, почувствовав слабину, торговался с безжалостностью азиатского рыночного торговца. Когда продовольственно-таможенный пакт был заключен, он громко вздохнул, выдумал какое-то новое обзывательство и тяжело посмотрел в камеру ноутбука.  — Вы ебнулись, — хрипло сообщил он, когда Муравьев торжественно зачитал ему сценарий прощания, изобилующий словами «дофаминовое голодание», «Випассана» и «катарсис». Миша не был уверен, что Сережа понимал хотя бы треть из того, что говорил. — Я не буду это читать. Я слов таких не знаю. — А тебе и не надо. Расставить ударения? Сделай лицо более страдальческим! — шипел Муравьев в экран макбука. — Ты разочарован. — Да, пацаны, я очень разочарован, — огрызался тот, протяжно зевая. — Вы в натуре с ума там посходили.  На заднем фоне раздался оглушительный визг тормозов мопеда. Он снова отпил воды, закурил сигарету и молчал, пока она не закончилась. Миша рассматривал сизый дым и то, как откровенно нелепо это всё выглядело. Вьетнамский рассвет заливал балкон желтушным светом, полотенце на плечах «Марка» сползало, обнажая ключицу с прилепленным куском туалетной бумаги — видимо, Лунин еще и порезался во время бритья. Декорации для идеального преступления были просто непревзойденными. — Я понял, что социальные конструкты… — он мученически закатил глаза, пытаясь разглядеть текст. — Конструкты… — Не читай по слогам, — смешно зашипел Серёжа в монитор, вцепившись пальцами в Мишино плечо. — Ты технику чтения в третьем классе сдал вообще?  Сережа рядом практически вибрировал. То ли от напряжения, то ли от смеха. Его колено под столом привычно и очень крепко прижималось к Мишиному. В последние две недели это стало чем-то вроде базовой настройки вселенной — если Муравьев находился в радиусе метра, их конечности обязательно должны были соприкасаться.  На третьем дубле Лунин просто сдался. Он действительно устал от всего сущего, тяжело вздохнул и выдал экспромт, томно глядя в камеру: — Короче. Я тут на ретрите… Понял, что вся эта виртуальная шелуха, панельки и бесконечная гонка за смыслами — полная хуйня. Меня всё заебало. Я достиг просветления, и оно мне не понравилось. Я ухожу в тонкие материи. Или в джунгли. Не ищите. Всем пис. В четыре пятнадцать утра видео было опубликовано. Они откинулись на спинку дивана, чувствуя себя неуязвимыми кукловодами, виртуозно обманувшими систему и спасшими себя от катастрофы. А потом в квартиру нагрянула звенящая тоска. Миша внутренне жалобно скулил, готовый положить голову Сереже на колени и утешать до самого рассвета. Напряжение в воздухе можно было резать ножом, и если бы не уведомление от Кары, которая прислала под видео Марка плачущий смайлик, Миша бы точно не ручался за свою выдержку. Семь часов назад Марк Франкенштейн, загадочный ценитель финского артхауса, торжественно послал всё в пешее эротическое и сообщил, что уходит в тонкие материи. И теперь, семь часов спустя, они сидели в подозрительном заведении, свободные от обязательств перед ним, и поминали Марка.  Муравьев медленно, как восставший из склепа Дракула, поднял голову от липкой столешницы. Его волосы стояли торчком пуще прежнего. Он трагично поправил оправу, потянулся через стол, привычно игнорируя любые концепции личного пространства, и бесцеремонно утащил Мишин чебурек. Миша моргнул, отрывая взгляд от злополучных верхних пуговиц и мужественно рассматривая треснутый стол.  — Как думаешь, она уже видела? — спросил тот с набитым ртом, мгновенно растеряв весь свой скорбный флер. — Если Кара видела, то и она, — отозвался Рюмин.  Муравьев откинулся на спинку скрипучего стула, вытягивая под столом длинные ноги, которые тут же — совершенно случайно, разумеется, — впечатались коленями в Мишины. Рюмин стоически не пошевелился. За последние недели он выработал иммунитет ко многому, но черная рубашка, нагло расстегнутая на груди, сводила все защитные механизмы к нулю. — Знаешь, — задумчиво протянул Серёжа, крутя в руках бумажную салфетку. — Мне даже немного обидно. Мы полгода учились сами и учили его отличать Эфиопию от Колумбии, заставляли слушать джаз... Это синдром опустевшего гнезда? — Наверное… — Бестужев потупил взгляд вниз. — Мне тоже. Мне кажется, и без синдрома будет грустно, если твой сын умрет. Но зато… Теперь у нас освободилась куча времени, и нам не нужно таскаться по сомнительным мероприятиям.  Захотелось окинуть взглядом данное помещение и оценить степень его сомнительности. Чебуречная на окраине пропахла в первую очередь безысходностью. Абсолютный, радикальный контраст с их привычными кофейнями, где обитал Марк. Царствие ему небесное. — Скучно, — Серёжа поморщился. Он подался вперед, опираясь локтями о стол. — Чем мы теперь будем заниматься по вечерам? Вариантов того, чем они могли бы заниматься по вечерам в пустой квартире, учитывая их нынешнюю диспозицию, в голове образовалось пугающе много. И ни один из них нельзя было озвучивать вслух. — Спать? — хрипловато предложил Миша. — Говорят, полезно для нервной системы. — Какая унылая пенсия, Миш, — обреченно вздохнул тот.   На потрескавшийся стол с глухим стуком приземлились три граненых стакана с мутно-бордовой жидкостью. Напротив, бесцеремонно втиснувшись на шаткий табурет рядом с Сережей и скрестив длинные ноги, уселся Поля — главный идейный вдохновитель этого утреннего поминального безумия. — Томатный сок с острым перцем, — торжественно объявил он, сдвигая кепку на затылок. Ему оставалось только голодно потереть ладони. — Водка в одиннадцать утра — это моветон даже для нас, а вот капсаицин отлично стимулирует выработку эндорфинов, чтобы пережить утрату. Не чокаясь. — Ты отвратителен, — Серёжа брезгливо отодвинул от себя стакан. — Я эмпатичен, — парировал Поля. Он понаблюдал за страданиями брата с отстраненным интересом судмедэксперта. Миша же просто пытался дышать через раз, потому что Серёжино колено под столом привычно и нагло вжималось в его собственное. — Всё это, конечно, очень грустно. А вы полные придурки. Но я, как официальный душеприказчик, должен провести опись имущества.  Муравьев поднял брови в изумлении.  — Тебя кто наградил такими полномочиями?  — А это имеет значение? Так вот. Кому достанутся три тысячи грустных студенток филфака и пятьсот дизайнеров? — Мы их сожжем вместе с аккаунтом, — мрачно пообещал Миша. — Это вандализм, — Ипполит покачал головой и черканул пальцем по салфетке. — Ага, — покладисто согласился Сережа. — Только Кару оставим. Да, Миш?  Миша поперхнулся томатным соком, который сдуру всё-таки отпил, и закашлялся. Серёжа смотрел на него с невинностью серийного убийцы, даже не думая убирать свое наглое колено. — Ага, — в тон ему ответил Рюмин. — И Аню еще.  — Потрясающе, — восхитился Ипполит, наблюдая за ними абсолютно исследовательским взглядом.  — Аню, значит? — протянул Муравьев, и голос его стал обманчиво мягким. Его колено под столом с коротким, ощутимым нажимом скользнуло почти по внутренней части бедра. — А она что делать будет?  — Праздновать избавление от вашего цирка, — подсказал Ипполит.  — Она не называла Марка цирком. И уж тем более нашим, — парировал Серёжа, не сводя с Миши потяжелевшего взгляда. — Для неё он был... как там? Глотком свежего воздуха в мире ширпотреба?  — Ширпотреба, — медленно, как бы пробуя слово на вкус, повторил Ипполит. Мише становилось тяжело находиться с ними двумя в одном помещении. Что это вообще за привычка такая — препарировать чужие слова, растягивая гласные? К тому же почему эта привычка у них общая? Поля постучал подушечкой указательного пальца по граненому стакану. — Ужасно.  Откинулся на табурете, скрестив руки на груди, и посмотрел на них взглядом абсолютно беспристрастного оценщика из ломбарда. Который готовит направленный взрыв. Заботливо, с математической точностью закладывающийся прямо под Мишин шаткий стул.  — Итак… — Господи. — Итак. В сухом остатке после кончины… Три тысячи филологинь — в утиль. — Не буквально же, — не выдержал Миша, которому отчего-то стало жаль ни в чем не повинных людей. — Три тысячи филологинь — в утиль, — с нажимом повторил Ипполит, проигнорировав гуманистический порыв. — Кроме Кары и Ани. Правильно? Аня, как мы откуда-то узнали, считала Марка глотком свежего воздуха. А Кара… Кстати, Сереж.  — М?  — Ты не в курсе, в ее систему осознанного потребления вообще вписываются русоволосые парни? А то Миша, конечно, приятный, но вдруг она предпочитает жгучих брюнетов? — лениво предположил Поля. А вдруг Миша предпочитает жгучих брюнетов?  Бестужев вздохнул. Он скосил глаза на Полю, отчаянно надеясь прожечь в его дурацкой кепке сквозную дыру. Осознанное потребление русоволосых парней. Рюмин, например, собирался потреблять исключительно кислород в лесопарке, и то — если вообще повезет, — уйти отсюда живым.  Он собирался, например, понять, почему вдруг все персонажи из этого семейства решили, что шесть сообщений значат что-то кроме вежливости. Он собирался понять, почему Полю это заботит. Конечно, Сережу Миша понимал: крепкая мужская солидарность изъяла у него право на общение с Карой. Не то чтобы это было каким-то негласным законом, но он мог бы и догадаться. Миша точно не собирался признаваться в том, что сообщений было чуть больше чем шесть. Например, сто шесть. Откуда Поля вообще это все узнал?  — Я не в курсе, — ровно ответил Сережа, занимательно разделывая запечатанный край чебурека. — Она же твоя подруга, ты разве не знаешь? Или Мишина?  — Я не в курсе, — очень быстро повторил Рюмин. Он учится на ошибках.  Поля приподнял бровь, переводя взгляд с одного на другого. Улыбка на его лице стала такой широкой и удовлетворенной, что захотелось немедленно плеснуть в него томатным соком. — Или вообще Анина? — невозмутимо предложил он.  — Или вообще Анина, — машинально согласился Миша и тут же дернулся от того, что сказал. Радиоактивный ген Муравьевых, очевидно, передавался не только по наследству, но и воздушно-капельным путем при длительном контакте. Фамилию оправдали:  как настоящие муравьи-паразиты, оккупировали территорию, а теперь и организм хозяина успешно ассимилировали. Теперь привычка выуживать чужие слова и повторять их вслух — их общая. И до зубного скрежета раздражающая.  — Поля, — голос Миши зазвучал опасно ласково. — А ты не опоздаешь на какую-нибудь очень важную пару по... не знаю…  — По высшей степени мозгоебства? — учтиво помог Сережа.  Ипполит задорно хмыкнул. — У меня экстернат.  И, судя по всему, красный диплом с отличием.  Миша тяжело вздохнул, чувствуя себя лягушкой, которую всё-таки безжалостно сварили. Медленно, на слабом огне, под заунывные треки из плейлиста мертвого Франкенштейна. Весна на улице издевалась: там распускались почки, орали коты и солнце лупило по глазам, призывая к легкости бытия. А Миша сидел в котелке и мучительно осознавал свой личный, не поддающийся лечению диагноз. Его диагноз слабо помешивал жидкость в котле и сидел напротив. Изредка проверял, сварилась ли уже лягушка, тыкая коленом в бедро, как вилкой в кожу.  Марк был, конечно, очень удобным парнем: искусство требует жертв, а создание голема, как известно, невозможно без плотного тактильного симбиоза создателей. Всё во имя великой цели. Только сейчас цель была официально убита, и теперь списывать любой клинический бред на ее нужды не получалось.  А Серёжино колено под столом почему-то никуда не делось. Никуда не делась ползучая оккупация (о чем однозначно намекала Мишина рубашка напротив); Муравьёв сегодня ровно так же, как любым другим утром, сделал ему кофе, бесцеремонно отхлебнул из чашки, потому что чужое всегда вкуснее, и привычно нарушил еще с десяток конвенций о личном пространстве.  Все было как обычно, только Марк умер. Так же обычно Поля побубнел что-нибудь невыносимое еще полчаса, а потом допил ещё один кровавый сок, аккуратно поставил граненый стакан на липкий стол и поднялся с табурета. — Постарайтесь не сожрать друг друга от скорби, чудовища, — торжественно возвестил он, поправляя козырек кепки.  И растворился в весеннем мареве за дверью чебуречной, где начиналась реальность. А в ней совершенно точно больше не существовало кого-то полуживого, очень сильно напоминающего Лунина. А значит, и индульгенции на странные взгляды и прикосновения тоже не было. Мише нужно было срочно придумать себе оправдание на случай, если он как-нибудь подозрительно отреагирует на привычное поведение Муравьева. А он мог бы, потому что был совершенно не против, хоть и держался только на морально-волевых, собачьих инстинктах.  Мозг, сваренный вкрутую еще на стадии планирования убийства, отказывался генерировать хоть сколько-нибудь правдоподобные версии.  Можно было списать любую свою острую реакцию на защемление нерва. После варварских тренировок в потном помещении (а не в уютном лесопарке) и после бездушного железа у него развился хронический мышечный спазм, например. И если он вдруг судорожно дернулся от случайного касания Серёжи — это не потому, что сносит крышу от желания, а потому, что радикулит. Радикулит — это солидно и взросло. Радикулит был бы неплохим решением проблемы, если бы не вырисовывалось весьма закономерное развитие событий: Серёжа с энтузиазмом самопровозглашенного терапевта немедленно предложит свои услуги. А услуги нужно было во что бы то ни стало избежать.  Или сослаться на рефлекс Павлова… Авторитетно убедить Муравьева, что за полгода постановок у Миши выработался жесткий условный рефлекс: как только Серёжа нарушает личное пространство, тело само каменеет и покрывается мурашками в ожидании команды сфотографироваться для Марка. Учитывая, что золотистый ретривер и так был готов подставляться, ложь была бы частичной. Что там у его собаки ещё было, слюноотделение на звук колокольчика? Почти оно. Проблема заключалась лишь в том, что Серёжа обожал эксперименты с дрессировкой и издеваться. И совершенно точно начал бы проверять, на какие еще команды отзывается Миша. Астрологическое решение проблемы отпадало первым. Об астрологии Миша знал только то, что он — Близнецы, а Бельская ненавидит Плутон. Чтобы авторитетно свалить свою неконтролируемую нервную дрожь от чужих прикосновений на конфликт натальных карт или ретроградное космическое сообщество, пришлось бы обращаться к специалисту. Но писать Каре (или, что еще хуже, Ане), чтобы она рассчитала их с Серёжей совместимость и выдала железобетонную причину шарахаться друг от друга, было бы, мягко говоря, странно.  Выходило так, что Рюмин находился в самой настоящей западне, из которой не было выхода. Оставалось только надеяться на то, что Сережа ничего не замечает, а его хитрый прищур значит только близорукость или астигматизм. Оставалось только отчаянно убеждать себя в том, что эта возмутительная Сережина потребность тереться об него — всего лишь побочный эффект их долгого симбиоза. Дурная привычка, намертво въевшаяся на подкорку, которая теперь просто катилась по инерции, не неся в себе абсолютно никакого скрытого подтекста. Лягушке оставалось только тихо булькать в кипятке, смирившись со своей участью.  В конце концов весна обрушилась на них слепящим солнцем. Муравьев шел рядом, продолжал задевать его локтем и существовать в радиусе преступно малых сантиметров на протяжении всего пути до дома.  Под тугими струями горячего душа Бестужев простоял непростительно долго. Вода обжигала плечи, но смыть фоновое, зудящее напряжение не помогала. Миша упирался лбом в прохладный кафель и пытался разложить всё по полкам. Только пытался, потому что с этим тоже были проблемы. Единственное, что было ясно наверняка: если Сережа перестанет — Миша, наверное, взвоет. Если продолжит — Миша точно сойдет с ума, потому что выдерживать это без какого-либо логического обоснования было физически невозможно. В итоге пришлось возвращать себя в реальность несколько раз, протяжно зевать, смыть с щек нелепую пунцовость, поскорее натянуть штаны и прошмыгнуть к себе в комнату.  Он рухнул на незаправленную кровать, раскинув руки, и уставился в белый потолок, приготовившись страдать. Трещинки на штукатурке складывались весьма симпатично. Но глаза начали слипаться почти рефлекторно, и вдруг оказалось, что он катастрофически, до ломоты в костях хочет отрубиться суток так на пятнадцать. В конце концов, не каждую же ночь приходится не спать из-за мертвых, причем изначально несуществующих людей. Но заснуть почему-то не получалось.  Прислушиваясь к звукам квартиры, Миша стал ждать знака свыше. Или конца света. Он бы очень быстро решил все проблемы. Или того, что Муравьев сейчас ворвется и предложит завести Марку брата-близнеца.  Сначала хлопнула дверь в ванной, потом долго шумела вода. А потом послышались глухие шаги по коридору.  Рюмин ждал знака свыше. Или хотя бы конца света.  Дверь тихо приоткрылась. Он дождался. Серёжа вошел в комнату привычно ленивым шагом. Темные волосы торчали даже влажными прядями. И, к абсолютному, тотальному ужасу Миши, на нем были только домашние штаны. Значит, именно сегодня он не мог воспользоваться своим бессрочным карт-бланшем на что угодно и надеть его вещи? Какая избирательная, просто поразительная порядочность. Именно сегодня, когда Мише жизненно, критически необходим был хоть какой-то физический барьер, хоть один жалкий слой ткани между ними (в идеале, конечно, свинцовый фартук из рентген-кабинета, но сошла бы и обычная футболка), в Муравьеве внезапно проснулось уважение к чужой частной собственности? Или ему просто было лень открыть дверцу шкафа?  Или ему было совершенно не стыдно сидеть тут с влажным голым торсом, как будто ничего не случилось, пока Бестужев старательно, но, правда, мысленно, колотил себе гроб.  Он молча присел на край кровати, поджав под себя одну ногу. Матрас жалобно скрипнул и прогнулся, утягивая Мишу куда-то вниз, в воронку. — Скучно, — протянул Муравьев, откидываясь назад и опираясь на вытянутые руки. Он запрокинул голову, разглядывая люстру. — Поминки вышли какими-то скомканными. — Можешь поплакать в подушку, — хрипло посоветовал Бестужев. — Не хочу в подушку, — Серёжа чуть повернул голову, скашивая на него свой придурковатый взгляд. — Я чувствую пугающую пустоту в своем расписании. Куда теперь девать всю нерастраченную энергию? — Поспи, Сереж. Мы не спали вообще, — предложил тот, отчаянно сохраняя лицо. — Или хобби найди. Лепи из глины. Вышивай крестиком. Купи раскраску по номерам. — Это вообще-то очень скучно и мелко. Я привык к глобальным делам.  — Предложишь придумать брата-близнеца Марку?  Серёжа приподнял бровь. Он легко, с кошачьей грацией, поменял позу — пересел так, что теперь нависал над Мишей почти перпендикулярно.  — Да ну, — отказался он. — Я думал, ты что-нибудь предложишь.  — Я могу предложить только поспать, — очень удачно выдавил тот. Мозг отказывался обрабатывать информацию, фокусируясь только на том факте, что Серёжа сидит над ним полуголый и несет какую-то бессмысленную чушь.  — Поспать? — Серёжа склонил голову набок, и влажные пряди упали ему на глаза. Убирать он их, конечно, не стал. — Как-то это совсем не амбициозно.  — Ну, что я могу тебе предложить? — почти расстроился тот, отчаянно стараясь смотреть Серёже исключительно в глаза. Ниже подбородка начиналась зона поражения. — Альтернативу, — невозмутимо сообщил Муравьев. — Сублимацию? Нам нужна заместительная терапия.  — Метадоновая? Не, мне нужно только поспать, — ответил Бестужев и тут же сдался под его взглядом. — Я настаиваю: запишись на макраме. Или иди обними березу на улице. — Она колючая. Ты меня с кем-то путаешь, — невозмутимо парировал Серёжа. — Это Кара у нас по языческим ритуалам и единению с флорой. А я за эти полгода привык к тому, что мой объект, в отличие от березы, умеет очень выразительно возмущаться. Миша, не сдержавшись, слегка дернулся. Это был сокрушительный провал. Никакая собака Павлова не смогла бы объяснить, с какой отчаянной готовностью он отреагировал на дурацкие слова. Даже не на касания.  Миша, не сдержавшись, резко перехватил Серёжино запястье. Тот даже не попытался вырвать руку, а только замер, глядя на него сверху вниз и насмешливо растягивая губы, и чего-то ждал. Наверное, знака свыше или конца света.  — Серёжа, — голос Миши упал до шепота. Он дернул чужую руку на себя, заставляя Муравьева податься вперед так, что их дыхание смешалось. — Заткнись. Пожалуйста, просто один раз в жизни заткнись. Улыбка, медленно расцветающая на лице Муравьева, была абсолютно торжественной. Побороться с проблемой, конечно, вышло плоховато. И даже как-то слишком быстро сдаться. Миша рассчитывал, что потерпит чуть дольше.  Наверное, впервые за всю историю их знакомства Муравьев не стал оставлять последнее, самое язвительное слово за собой, а действительно заткнулся.  Он легко, почти небрежно, вывернул свое запястье из Мишиной хватки. За эту секунду в голове пронеслось: это чтобы отстраниться? Втащить, задушить, дать подзатыльник, рассмеяться? Оказалось — чтобы перехватить инициативу. В следующую секунду Серёжа подался вперед, наваливаясь всем своим весом, и поцеловал его. Миша ждал конца света или знака выше, а дождался только безоговорочного краха своей нервной системы.  Если уж быть до конца откровенным (а терять теперь было решительно нечего, даже домашние штаны казались излишней формальностью), Миша ждал этого так долго и отчаянно, что успел перегореть, воскреснуть и снова перегореть раз десять. Полгода состояли из обрывков случайных прикосновений, задержек дыхания, дурацких фотосессий для Марка и тактильного мазохизма. Он мысленно репетировал этот момент в тысяче вариаций, каждый раз самонадеянно обещая себе, что, если это всё-таки произойдет, он сохранит лицо, холодный рассудок и, возможно, даже успеет сострить что-нибудь язвительное. Обязательно.  Сохранять лицо оказалось физически нечем, потому что Муравьев его безжалостно скрывал. Рассудок с визгом катапультировался, а вместо остроумия из горла вырвался только сдавленный, позорно-нуждающийся выдох, когда Серёжа по-хозяйски зарылся пальцами в его волосы. Миша одновременно умирал от абсолютного, щенячьего счастья и стремительно сходил с ума от перегруза. Одно дело — фантазировать, стискивая зубы в присутствии чужого телефона, и совсем другое — реально ощущать на себе тяжесть тела Муравьева. О, боже.  Серёжа целовал его так же, как делал всё остальное в этой жизни: с такой железобетонной уверенностью, что аж голова кружилась. Он вклинился коленом между Мишиных ног, безжалостно вжимая его в матрас, и Мише оставалось только вцепиться побелевшими пальцами в чужие плечи, скользкие после душа.  Муравьев оторвался от него всего на секунду — ровно на столько, чтобы Рюмин окончательно отъехал от происходящего.  Его грудная клетка тяжело, загнанно вздымалась, вжимаясь в Бестужева. Он чуть приоткрыл рот, и Миша с ужасом понял: этот невыносимый придурок прервался специально, чтобы что-то сказать. Чтобы выдать очередную пафосную тираду. Про свою гениальность, про то, что до него дошли слова про метадоновую заместительную терапию, про то, что он опять оказался прав, или — не дай бог — про закрытие гештальтов. Миша судорожно набрал воздуха. Сил слушать лекции о высоком у него не было физически.  — Если ты сейчас… — сглотнув, хрипло начал Бестужев, крепче сжимая пальцы на скользких чужих плечах, — просто молчи. Пожалуйста, Сереж.  Миша попытался посмотреть на него с привычным осуждающим скепсисом. Получилось сомнительно. Сережа только улыбнулся, прислушавшись. Рациональное мышление отключилось за ненадобностью. Его рука, до этого сминавшая Мишины волосы, скользнула ниже с издевательской неспешностью. По шее, ключицам, прошлась по напряженному животу и уверенно, абсолютно по-хозяйски, легла на резинку серых домашних штанов. Горячее дыхание ошпарило кожу.