23 глава

Сегодня Максу хотелось просто подумать. Он выиграл очередную гонку — команда вновь радовалась. Несмотря на то, что Ферстаппену пришлось несколько часов ругаться с Лораном. — У тебя поул, — произнес тогда он, скрестив руки на груди. — И мы не станем им рисковать. — Если мы не поменяем движок, поул превратиться в жопу трассы, — настаивал Макс. — Или я просто заглохну где-то на половине гонки. — Если мы внесем изменения в машину, то ты будешь стартовать с конца, и это риск, причем серьезный. Мы не можем себе такого позволить. — А сдохнуть где-то на обочине че, лучший вариант? — поддержал друга Эдди, показавшись рядом. — Или если синхрон подкачает и ебнет по нашему красавчику, то кто будет вам победы штамповать? — Нам, — поправил его Лоран, выдохнув. — Нам, Эдди. И я повторюсь, мы не будем рисковать. — Кто — мы? — прохрипел тот в ответ, загородив Ферстаппена своей массивной фигурой. — Я же по вашим правилам теперь хозяин этого гаража, так? — Но не руководитель команды. — А Хорнер бы разрешил, — произнес Билли, который будто материализовался рядом и словно ждал этого момента. — Он уже проворачивал такой трюк. — Ни слова о нем в моем присутствии, — Мекис, будто ощетинившись, развернулся и зашагал прочь. — Я все сказал.           Тройка молча ждала его ухода, бегло переглядываясь друг с другом. Когда фигура Лорана полностью исчезла из поля зрения, Эдди первым упер руки в бока, просканировав гараж своим навороченным глазом. — Разберешься, чудик? — фыркнул он на Билли, и тот сразу же помчался прочь. — Ну и отлично.           В итоге Максу все-таки согласовали смену двигателя. Какими методами пользовался Билли — не ясно, но гонщик был искренне ему благодарен за то, что теперь может уверенно рассекать трассу, не боясь внезапных проблем.           Он вновь приехал первым.           А Шарль вновь оказался в стене.           Ферстаппен не радовался и не смеялся, лишь цокнул языком, когда услышал это по радио. Макс был не из тех, кто борется нечестно или улыбается, когда сильные соперники по какой-то причине начинают сдавать.           А вдруг вновь токсин? Или опять команда мутит что-то против него? Или Тото каким-то образом прознал что-то новое? Помнится, он был сконцентрирован на Шарле больше обычного. Есть ли здесь двойное дно?           Команду он оставил праздновать почти сразу. А подиум он разделил с Оскаром и Кими — у Антонелли это был первый подиум в карьере, с чем Макс его поздравил, хлопнув по плечу.           И поехал домой.           Здесь было пусто, тихо и холодно. Будто в гробу — но, как ни странно, именно эти чувства Ферстаппену сейчас и были нужны. Не хотелось шума, криков, оваций и остального мажорского фасада, к которому, к удивлению, он так и не проникся. — Там Билли рвет и мечет, — Ламия только зашла внутрь, хлопнув дверью. — Пришлось ехать сюда и лично выискивать твою противную морду. — И как тебе? — фыркнул Макс, зажигая сигарету. — Предъявишь мне за кислое ебло?           Девушка лишь выдохнула, скидывая обувь и мельком разглядывая серую гостиную. И хорошо, что Ферстаппен хотя бы смог настроить вентиляцию и отключить пожарную тревогу. Ведь почему-то пристрастился курить в квартире. — Из-за Шарля, да?           Макс склонил голову, затянувшись — пепел упал на холодный кафель, сливаясь с плиткой. — Да. — Хочешь, я что-нибудь узнаю? — Нет.           Ламия поежилась — в помещении было прохладнее обычного, либо же она не привыкла, что медицинский комбинезон не защищает от температур так же хорошо, как ее старый, но любимый и украденный откуда-то серый сьют. — Макс?           Она присела на диване, покачивая ногой. Он еще помолчит — одна секунда, две, три, пять. Затем выдохнет, докурит, проведет рукой по волосам, и, наконец-то, заговорит. — Я заебался.           Отлично — тайминги соблюдены. — Ты про гонки? — брюнетка вскинула бровь, стянув с ладоней перчатки, но не прерывая зрительного контакта, потому что Максу всегда это было важно. — Я слышала, что ты опять что-то не поделил с Лораном. — Не только из-за этого, — тот отмахнулся, развалившись рядом на диване. — Я…           И затих. И что он скажет? Глупые переживания на счет Шарля? На счет Хорнера? На счет себя? Он будет выглядеть так, будто жалуется на жизнь, живя в роскоши и посыпая золотом даже ебучий синтетический стейк.           Радоваться надо, Макс — вот что она ему скажет. Радоваться тому, что вылез из пробирки, потом из говна, потом из уличного мусора. Радоваться тому, что команда сейчас празднует очередную победу, что Тото рвет и мечет, что у Тормоза есть еда. — Иди сюда.           И он пошел.           Ферстаппен выдохнул и завалился на Ламию — точнее, попытался, развалившись на ее груди под недовольное, но забавное цоканье. И стало даже полегче — и гарпия даже вопросов не задает, и не ебет голову. Прям праздник какой-то.           Ведь победа же — чем не праздник. — Если что, то он в порядке, — произнесла девушка, когда Макс прикрыл глаза. — Просто все никак не подружится с машиной. — У тебя что, и там шпионы есть? — Достаточно пленки на сетчатке, чтобы это понять, — усмехнулась та. — Вот я сейчас вижу, что у тебя повышенный показатель тревоги. — Хуйня. Сбой какой-то. — Ну да, конечно.           Но Ламия и так понимала, в чем может быть причина. Точнее, их было несколько сразу. Шарль, команда, Тото. И сам факт того, что почему-то Макс все еще не может найти себя в этом новом мире.           Если он станет чемпионом, тогда найдет? — Мне завтра нужно будет уехать, — продолжила она, поглаживая Ферстаппена по волосам, и в ответ на ее слова он слабо зарычал. — Не бесись, я ненадолго. — Сиди здесь и не выходи, я заебался тебя ждать. — Я не на цепи, Макс. — Если продолжишь сваливать, я взломаю всю эту хуйню и запру тебя здесь. — Дракон заточил меня в башне? — Ты — все, что у меня есть, — непринужденно произнес Макс, переворачиваясь на другой бок. — Не пропадай, блять.           Ламия выдохнула, сдержав легкий всхлип. Что-то кольнуло внутри так остро, отчего хотелось сжаться в клубок. От того, что Ферстаппен так легко произнес эти слова? От того, что вновь признался в чувствах? Или от невыносимого сочувствия из-за того, что ему так…           … одиноко. — Хорошо, — произнесла та, зарываясь в его волосы. — Поедем вместе.           Макс не ответил — спал, наверное, ну или пытался делать вид, вдыхая уже родной запах.

***

- Да блять, подожди!           Макс еле пытался обуться. Глаза все еще слипались, в голове словно пачка ваты, а мысли путались. Ламия разбудила его даже не утром — а глубокой ночью, и от внезапного гудка на часах он подорвался так резко, что наступил на хвост Тормозу. — Вечером отоспишься, — вяло подбадривала его та, собирая сумку. Она что, вообще никогда не спит? — Иначе я поеду одна. — Куда ты блять собралась? Пол города еще бухает, пока вторая половина в отключке! — Идем.           Тормоз что-то мяукнул в ответ — возмущенно, с нотой обиды. Ферстаппен даже не успел привычно потрепать его за ухом, как уже оказался во дворе, где Ламия за пару нажатий по часам вызвала такси. Нет, она точно ебучая ведьма. — Ты мне нихуя не скажешь, да? — в никуда произнес Макс, зевая и потирая глаза, но уже в теплом салоне авто. — Ахуевшая. — Можешь попробовать доспать, — бегло ответила та, копаясь в планшете, словно рядом с ней и не сидел трижды недовольный гонщик. — Ехать далеко.           И Ферстаппен так и сделал. Он решил — в пизду, не станет разбираться что приспичило этой докторше и в какую глушь они собрались. Опять чинить получеловека с протезом от старого дроида? Да похуй. Проводить совершенно незаконную и негуманную операцию с еще одним бедолагой? Насрать. Даже если приехать к Шарлю… ладно, насрать бы не было.           И Макс даже на секунду поверил своим мыслям. Может им двоим не придется вести себя так, будто они обиженные дети и кто-то третий попробует их примирить.           Но, увы, этого не случилось — и когда они свернули в совершенно незнакомый переулок, то Ферстаппен поежился. Район был темный, но не настолько страшный, чтобы стоило сильно напрячься или нажимать на тревогу. Ламия же спокойно вышла из машины, поманив за собой парня.           Трехэтажный крепкий дом — даже не заброшка, а то, что успело чудом сохраниться после катастрофы. Ну, по крайней мере так решил Макс, ведь других вариантов у него просто не было.           А открывший им дверь человек вызвал только шквал эмоций. — Быстрее заходите, — Джордж пошире распахнул дверь и шикнул. — Тише! — Ты че, блять, к бывшему меня привела? — фыркнул Ферстаппен, дернув плечом. — Не шуми, — прошипела та, прикрыв за ними дверь. — Пойдем. Узнаешь.           Макс даже не успел ничего понять — вот ебло этого дохлика, вот обшарпанная квартирка, а вот и гостиная, которая подозрительно похожа на нормальную, обычную комнату. Из необычного — присутствие здесь самого Макса Ферстаппена и полный ахуй от всего происходящего. — Какого хуя? — уже тише, но с накалом произнес тот, скрестив руки. — Ты все это время к нему каталась? — Не все, — забрал вопрос Джордж, копошась на кухне. — И я просил не шуметь. — А я не просил меня сюда тащить, — Ферстаппен перевел взгляд на Ламию, которая бегло разбирала сумку у подоконника и кажется вообще забыла про его существование. — Лам, что за хуйня?

          Нет, блять, не может быть.

          Неужели она…

— Макс, тише, — спокойно произнесла та, подойдя ближе. — Дети спят. — Ебать, — со странной ухмылкой выпалил тот, проигнорировав просьбу. — У вас еще и дети есть? — Не у нас, — Рассел показался в проеме, ухватив три чашки и какие-то непонятные разноцветные пачки. — И успокойся.           И Ферстаппен почему-то подчинился. Может, потому что Ламия все же была рядом и во всех ее идиотских делах всегда есть какой-то смысл. Сон в миг пропал еще где-то в коридоре, а странный, но слаженный быт этих двоих не выглядел как-то подозрительно.           Гарпия же часто каталась на выезды к детям. — Джордж Рассел,  — произнес тот, привстав и протягивая руку. — Думаю, пора нормально познакомиться.           Макс пока не отвечал — боковым зрением он заметил то, как Ламия кивнула ему, глядя в ответ. — Не Франц Герман, — сухо ответил он. — Макс Ферстаппен. — Макс, пожми руку, — настояла Ламия. — Твоему бывшему? А он не ахуел ли? — Может, ты перестанешь? — продолжил Джордж, все еще держа руку на весу. — Никто здесь не устраивает любовные игрища. Мы с Ламией занимаемся важным делом, а ты теперь не последний человек в ее жизни. — Первый, — ответил Макс и наконец-то пожал руку. — Первый человек.           Ламия даже ухмыльнулась — вообще-то она хотела влезть в эту перепалку с самого начала, но не смогла отказать себе в удовольствии понаблюдать за Ферстаппеным в неестественной среде обитания. — И это ему я обязан тому, что сейчас сижу здесь? — все же скривился Макс, ревностно подтянув девушку к себе. — И ты за этим привела меня сюда? — Ох, — выдохнул Джордж, уронив руки в ладони. — Лам, давай сначала.           И она только успела открыть рот — как из-за двери раздался едва слышный детский плач. Такой плач, который через пару секунд превратиться в рев, Макс кожей прочувствовал этот звук, а девушка уже среагировала, остановив Джорджа и осторожно зашла в комнату, прикрыв за собой дверь.           Что-то колыхнулось в груди — забытое, старое. То, чего не было или когда-то случилось? Может ли мозг дважды обманывать себя? — Она… — прервался Ферстаппен, поджав губы. — Ее дети? — Конечно нет, — с грустной ухмылкой ответил Рассел. — Она же стерильна. Ты не знал? — Нет, — быстро мотнул головой Макс, словно узнав что-то лишнее. Или личное. — Не знал. — Это не секрет, — тот пожал плечами, протирая глаза. — Она не разозлится. — Тогда… твои? — Нет. — Усыновили? — Сложный вопрос, — Рассел поежился, поправив на плечах бежевый кардиган и отпив из чашки, про которые Макс уже забыл. — Тайна за тайну.  Я знаю про тебя, а ты знаешь про них. — И с чего вдруг мы обмениваемся грязным бельем? — Ферстаппен вскинул бровь, все еще не снимая оборону. — Ты же пилот Тото. Собрался со мной дружить?           Джордж рассмеялся — звонко, задрав голову назад, но при этом не переставая выглядеть элегантно. Ферстаппен нахмурился, глядя на такой аристократичный перфоманс, но Рассел почти сразу замолчал, стоило Ламии шикнуть из закрытой комнаты. — Я для Тото ничего не значу, — бросил Джордж так, словно уже давно смирился с этой мыслью. — Я даже не сошел за того, кто мог бы сдохнуть, если бы тебя засунули мне в голову. — Мне сейчас надо ебать радоваться от этой мысли? — Тебе нет, — Рассел отвел взгляд в сторону, постукивая по чашке. — Я тоже не радовался. — Погоди, блять, — Ферстаппен встряхнул головой, еще раз протерев глаза. — Ты сейчас мне будешь исповедь свою затирать? Я поэтому тут торчу?           Джордж резко встал — Макс даже дернулся, но виду не подал. Затем Рассел прошелся по комнате, сжал губы, покрутил пальцы и опять вернулся на место. Нервничает? Бесится? Или слова забыл? — Я виноват в том, что ты здесь, — продолжил Джордж, но уже гораздо ровнее и спокойнее. — Когда я узнал, что Тото проводит какие-то эксперименты, то испугался за свое место в команде. — А что, кроме гонок… — У меня дети, Макс, — тон Рассела стал чуть тверже. — Их трое. И я стал виной тому, что у них теперь нет семьи. И мне нельзя было терять место в команде — в нынешних реалиях я не смогу заработать столько, чтобы их содержать и обезопасить. Это тебе понятно?           Пришлось на миг прикусить язык — но Ферстаппен продолжал сохранять холодный вид, пусть и между ними стала появляться тонкая нить понимания. — Я знал, что Тото творит что-то странное, — продолжил Джордж, но уже без прежней строгости. — Внезапная смерть Нико вызывала вопросы у тех, кто хорошо разбирается в хроне и системе болида, но все списали на несчастный случай. Потом затихли. А потом Тото опять начал что-то делать. — И как ты узнал? — Сам стал страдать от хрона, — Рассел закатил рукава кардигана, продемонстрировав сереющие вены. — И понимал, что долго не протяну. Стал задерживаться в медблоке, и как-то раз слишком засиделся и услышал то, что не должен был. — Про меня? — Про сознание гонщика, которое может создать чудо, — Джордж спрятал предплечья и вернулся к чашке. — И про то, что донором буду не я. — Этот кудрявый малец? — Кими, да, — Рассел отпил, мельком поглядывая в сторону детской. Тихо. — И я не выдержал.           Он замолчал — прошла секунда, минута. Макс по его виду понял то, что здесь явно не простая и долгоиграющая история, которую Джордж держит в себе явно не первый день. — У меня нет злобы к Кими, ты не подумай, — продолжил он. — Он еще юный, Тото им занимался практически с детства, держа в отдалении. Но я… я прошел долгий путь в Формуле, извел свое тело, достигал результатов, а затем услышал, что я — не приоритет.           Макс не мог понять его чувств до конца — потому что в своем мире он часто был приоритетом. Но также он не слепой, не глухой и даже не робот, так что прекрасно понимал мир Формулы, который совсем не изменился даже спустя больше, чем сто лет. — Хуевая ситуация. — Я толком не знал, кто ты, — Рассел пожал плечами. — Ламия узнала, когда я предложил ей всю эту схему. Она не хотела, до последнего не хотела этим заниматься. И, вообще-то я думал, что и не захочет.           Ферстаппен горько усмехнулся. — А затем Шарль стал показывать результаты, — продолжил Джордж, качая головой. — А Тото был сам не свой. Потом нам закрыли въезд на территории базы. А потом… появился ты. — Надеюсь, он охуел. — Он не показывал этого, но да, он был вне себя. Да и я тоже все сразу понял, и Ламия не скрывала. — И притащила меня сюда, чтобы мы познакомились? — А что, у тебя так много людей, которые знают, кто ты?           Макс отвел взгляд и прикусил щеку. Слишком резко и быстро — черт. — Вот именно, — Джордж откинулся на спинку стула, выдохнув. — Я не знаю, что Тото собирается делать дальше. Ни с тобой, ни со мной. — Он в темную играет, — фыркнул Макс, закатив глаза. — Жулик хренов. — Но он копает, и очень много. Так что, Макс…           Рассел сел ровнее, выпрямив плечи и создавая более серьезный вид. Ферстаппен даже замешкался, поднимая взгляд. — Появиться вот так и плюнуть прямо ему в лицо было сильно, — продолжил Рассел, кивнув. — Ты у всех на виду и под защитой. Но я — нет.           Макс перевел взгляд на дверь, за которой так и оставалась Ламия с детьми.           Намек понят. — Кто-то знает о них? — Догадываются. Я не могу перевезти их к себе в башню, поэтому приходится быть здесь посменно с Ламией и еще парой знакомых, но мне все равно страшно. — Их могут забрать? — Да, — Джордж поджал губы, выдыхая через нос. — У них хорошие гены, даже в крупных районах у более здоровых людей не получается размножаться. А они… — он вернул взгляд на дверь, улыбнувшись. — Практически из пепла, а такие чистые. Это ли не чудо? — Да, — Ферстаппен слабо улыбнулся в ответ. — Чудо. Рассел поднялся и, не говоря больше ни слова, пошел в сторону кухни — видимо, за добавкой. Макс остался сидеть на диване, оглядываясь по сторонам теперь уже более осознанно. Квартира была небольшой, но достаточно просторной — и даже не производила впечатления заброшенного убежища. Тут не пахло плесенью или старой проводкой, а чем-то теплым, знакомым — деревом, стиральным порошком и, кажется, корицей. Или, неужели, какао? Стены обычного, бежевого цвета, без резких неоновых бликов, подсветки или еще той мути, которой хватает в каждом доме. Даже шторы — тканевые, а не технологичные жалюзи. Здесь вообще есть голосовое управление? Потому что складывалось ощущение, словно здесь сознательно присутствует минимальное количество актуальной техники и синтетики. Даже растение на подоконнике — не искусственное. Макс даже прищурился, чтобы проверить. Проверил. Алоэ какое-то. А вот на полу, у самого дивана, Ферстаппен заметил то, что сначала пропустил взглядом — маленькие игрушки. Не голографические, не интерактивные, не мигающие режущей кислотой. Просто фигурки. Первая — металлическая, побитая, с отломанной рукой, явно самодельная. Неужели сам хлюпик ее делал? Вторая — тряпичная, с неровно пришитыми пуговицами вместо глаз. Точно не Ламия шила — она бы не промахнулась. Третья — модель болида, старая, выцветшая, небольшая копия машины Рассела на трассе. Рядом валялся один детский ботинок — второй, видимо, куда-то утащили. Макс хмыкнул себе под нос — Тормоз тоже такое проворачивал. Джордж вернулся с чашками — теперь Ферстаппен их даже рассмотрел. Керамические, с разными узорами. — У тебя тут… — Макс запнулся, не зная, как сказать. — Нормально. — Спасибо, — Джордж слабо улыбнулся, садясь обратно. — Я стараюсь. Дети заслуживают лучшего. — Но ты не закатал всю хату в неон с кучей дроидов. — Они успеют это все увидеть, — Рассел отвел взгляд в окно, где рассвет пока и не думал просыпаться. — Я сам вырос в старом районе, где толком ничего не было. И это было лучшее время в моей жизни. — Это похоже на, — Ферстаппен на миг осекся, но продолжил. — На мой мир. — Значит, я хорошо постарался.           Он практически залпом допил чай. То, что это был чай, Макс узнал по запаху — что-то мятное, будто даже настоящее. И когда он потянулся за своей кружкой, Джордж похлопал себя по коленям, вставая. — Мне пора в хоум, — он бегло пригладил волосы, рыская в шкафу. — Не хотелось бы оставлять детей с динозавром из прошлого века, но, раз Ламия доверяет тебе, то и мне придется. — Будто я так рвался, — Ферстаппен закатил глаза.           И когда Рассел ушел, Максу стали понятны многие вещи. Вот, куда так часто пропадала гарпия. И как долго держала это в тайне — несмотря на то, что сам Ферстаппен, вообще-то, был для нее как открытая книга с самого начала.           А она свои тайны, значит, хорошо бережет. — Так, я всех уложила, — Ламия юркнула сквозь коридор, прикрыв дверь. — Если повезет, то проснутся утром. Если нет, то через пару часов. — И давно… все это? — Больше года, — девушка отряхнула ладони, тихо проходя по ковру на кухню. — Может, два. Я не считаю, хотя на самом деле кажется, что это все происходит целую жизнь. — Твой хлюпик сказал, — Ферстаппен чуть понизил голос, проходя за ней следом, стараясь ни на что не наступить. — Что он виноват, что дети теперь сироты. Он же не сам захерачил их? — Конечно нет.           Ламия присела на клетчатый плед, который аккуратно был положен на край подоконника. Уют в каждой детали — они действительно старались. — Это в гонке было, — тон ее голоса стал тяжелее, и брюнетка отвела взгляд. — Машина Джорджа просто выключилась, пробила барьер, снесла опоры и ближайший дом рухнул. — Разве во время гонок не выгоняют людей из этих… бараков? — Его не успели снести. А мужчина, что там остался, работал рядом и зашел туда по каким-то важным делам. — Он из нищих, да? — Да, — Ламия поджала губы, мельком бросая взгляд на детскую. — Семье даже не выплатили компенсацию, потому что он был сам виноват. А у него двое детей, жена беременная. Джордж нашел их только после того, как она родила и умерла во время родов. — Пиздец, — Макс выдохнул, скрестив руки на груди. — Их хотели забрать? — Могли, но не успели, Джордж подсуетился. У них слишком хорошие гены для бедняков. Таких бы… — девушка фыркнула, покачав головой. — В общем, детьми без защиты и с такими генами точно бы заинтересовались. В плохом смысле. — И знать, блять, не хочу.           И Ферстаппен даже думать об этом не хотел. Этот новый мир до сих пор казался диким, несправедливым и неправильным. Он даже зауважал Джорджа после всего услышанного — таких людей здесь он почти не встречал. Он вернулся на диван и прикрыл глаза — просто на секунду, чтобы передохнуть. Голова гудела после разговора, слишком много информации, чужих тайн, новостей. А в этой квартире было… спокойно. Не так, как в его холодной, стерильной высотке, где каждый звук отдавался жутким эхом, а каждый неоновый блик вновь напоминал о том, что он здесь чужой. И оттого Ферстаппен не заметил, как провалился в сон — тяжелый, но на удивление тихий. Без снов, без дождя в Спа, без боли, без Шарля. А проснулся он от того, что рядом кто-то переговаривался с плохо скрываемым шепотом. Ферстаппен медленно разлепил глаза и на секунду решил, что все еще спит. Потому что перед ним, в метре от дивана, стояли три пары глаз. Он и забыл, где и у кого находится. Старший мальчик — лет семи, светловолосый, с упрямым подбородком и взглядом, который Макс когда-то давно где-то уже видел. Он стоял чуть поодаль, выглядывая из-за кресла, скрестив руки на груди. Настороженный, серьезный, как маленький солдатик. Средний — года четыре, худощавый, с растрепанными волосами и пижаме с какими-то выцветшими ракетами. Он стоял ближе всех, наклонившись вперед, и разглядывал Макса с таким искренним любопытством, будто тот был живым динозавром. Может, это и было правдой. А самая младшая — белокурая девочка, года два, с пухлыми щеками и огромными голубыми глазами. Она смотрела на Ферстаппена так, будто он был чудом. Макс моргнул — дети не исчезли. — Эм, — выдавил он, приподнимаясь на локтях. — Привет? Старший мальчик не ответил — только сильнее сжал руки на груди и чуть наклонил голову, а средний тут же улыбнулся и помахал рукой. — Ты мистер Франц? — спросил он звонко, без всякого страха. Младшая ничего не спросила — просто продолжала смотреть. А Ферстаппен почувствовал, как где-то внутри что-то сжалось. Непривычно, тепло, но все-таки немного страшно. — Я… да, — Макс присел ровнее, стараясь не делать резких движений. — А вы? — А Джордж вернется? — старший мальчик чуть осмелел, выходя из своего укрытия. — Он же не насовсем ушел? — Я видел тебя на экране! — выпалил средний, сжимая и разжимая ладони. — Ты крутой! Ты был вон там, наверху, и все кричали! — он указал на оконное стекло на едва видимые башни. Из кухни вышла Ламия — с планшетом в руках, растрепанная, но с мягкой улыбкой, которую Макс видел нечасто. Красивая она, все-таки. — Томми, уже достаешь злого дядю? — она усмехнулась, присаживаясь на корточки рядом с малышом. — А он злой? — А Джордж вернется? — старший мальчик подошел впритык к девушке, оглядываясь по сторонам. — Зачем сюда пришел он? — Джордж вернется, — заверила его девушка, улыбнувшись. — А это… наш друг. Хотел познакомиться. — Да, очень хотел, — сонно пробурчал Ферстаппен, принимая адекватное сидячее положение и протирая глаза. — Ты Томми, да? А тебя как зовут? — Пол, — чуть хмуро ответил старший, отводя взгляд в пол. — А ты у нас кто? — чуть нагнулся Макс, обращаясь к девочке, которая так и не сводила с него свой солнечный взгляд. — Лили. — Лили, — уголком рта улыбнулся Ферстаппен, а где-то внутри что-то защемило. — Красивое имя.           Он бы тоже назвал так дочь. Макс смотрел на девочку, а в голове было пусто. Он уже и забыл, что говорить детям. Особенно таким — маленьким, чистым, с глазами, в которых не было ни капли той грязи, что он привык видеть в этом мире. Лили моргнула и протянула ему руку — маленькую, пухлую, с зажатой в кулачке тряпичной куклой, у которой вместо глаза была пришита пуговица. — Держи. — Что? — Макс замер. — Она хочет на тебя посмотреть. Кукла была страшной — и это было мягко сказано. Вся кривая, с неровными стежками, волосы из каких-то синтетических ниток, но малышка смотрела на нее с такой гордостью, что Ферстаппен не выдержал и осторожно взял игрушку двумя пальцами. — Это... ты сама сделала? — С Ламией, — Лили кивнула, забираясь коленями на диван рядом с ним. — Она умеет иголкой. А я — нет. Но научусь. — Ага, — Макс покрутил куклу, рассматривая кривой шов на животе. — А это что? — Это шрам, — девочка нахмурилась, будто объясняла что-то очевидное. — У нее была операция. — Ты на детей плохо влияешь, — усмехнулся Ферстаппен, переводя взгляд на Ламию, а та ответила ему такими свирепыми глазами, что он в миг замолчал. — Томми, Пол, — позвала их брюнетка, направляясь на кухню. — Идите сюда, поможете мне с бутербродами. — Я хочу с Францем! — Томми, который все это время крутился рядом, тут же вцепился в руку Макса, как маленький клещ. — Он мне расскажет про гонки! Он же настоящий гонщик! — Джордж тоже настоящий гонщик, — Ламия усмехнулась. — Но он ничего не говорит! — Ладно, — выдохнула девушка, накидывая на плечо полотенце. — Помогайте, а потом посмотрим. Томми надулся, но все же поплелся на кухню, утягивая за собой Лили. Пол остался стоять на месте — все так же почти у кресла, все так же скрестив руки. — А ты? — Макс вскинул бровь. — Я не голодный. — А помочь Ламии? — С ними уже ушла Лили, а там места мало.           И мальчик продолжал упорно сверлить взглядом Ферстаппена — тот даже поежился, будто перед ним стоял и Тото, и начальник, и страшный кошмар в одном лице. — Ты не похож на гонщика. — А кто похож? — усмехнулся Макс. — Джордж. — Потому что он красивый? — Просто Джордж круче, — Пол произнес это ровно, без вызова, констатируя факт. — Он всегда приезжает, и он нас не бросает. А ты пришел и уйдешь. Макс замолчал — ему даже показалось, что он разговаривает не с семилетним пацаном, а с самим собой — из того времени, когда он еще был жив и никому не верил. Особенно тем, кто обещал остаться. — Я не обещаю остаться, — честно ответил он. — Я вообще здесь случайно. — Тогда зачем пришел? — Ламия пригласила. — Зачем? — Вот у нее и спроси. Пол смотрел на него долго, около пяти секунд. Потом опустил руки и подошел ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы Макс успел разглядеть его глаза — серые. Как мокрый асфальт или пол в его квартире. — Томми сказал, что ты выиграл гонку. — Выиграл. — А Джордж тоже выигрывает. — Джордж — молодец. — Но он не выиграл последнюю. — Нет, — Макс чуть наклонил голову. — Не выиграл. — А ты выиграл, — Пол произнес это так, будто пытался понять, как это укладывается в его картину мира. — И ты на экране. И тебе все кричат. — Кричат. — Но ты не радуешься. Макс аж проморгался. Он не ожидал, что этот пацан — этот маленький, серьезный, упрямый пацан — скажет то, что он сам не мог сформулировать уже неделю. — Ты почему так решил? — У тебя лицо, как у Джорджа, когда он проигрывает. Ферстаппен выдохнул — коротко, с легким смешком. Ну, конечно. —дети. Они всегда видят то, что взрослые прячут. — Ладно, — он хлопнул себя по коленям и встал. — Пошли. А то Ламия нас обоих сожрет. — Она не ест людей. — Ты просто ее не злил. Пол слабо улыбнулся — уголком губ, почти незаметно, явно пытаясь это скрыть. И Ферстаппену стало теплее на душе. И правда — чудеса какие-то. На кухне было тесно, шумно и пахло настоящей, натуральной едой. Ламия стояла у плиты — что-то жарила, что-то нарезала, и вообще, кажется, делала десять дел одновременно. Макс никогда не видел ее такой — в обычных домашних штанах с майкой, с низким хвостом, с пятном соуса на щеке — она была... другой. Обычной девушкой, которая готовит завтрак для трех не родных детей. — Садись, — она кивнула на свободный стул. — И не мешайся. — Я не мешаюсь. — Ты стоишь посреди кухни и занимаешь все пространство. Макс фыркнул, но сел. Лили тут же забралась к нему на колени — без спроса, без стеснения, просто как будто так и должно быть, вот и все. Он напрягся, не зная, куда деть руки, но девочка уже устроилась поудобнее, положив куклу на стол. — Ты будешь с нами есть? — Буду. — А потом поиграешь? — Посмотрим. Томми сидел напротив и болтал ногами, не переставая тараторить. — А ты ездишь на самой быстрой машине? А сколько она едет? А ты видел, как они взрываются? А правда, что у вас там токсин, который убивает? — Томми, — Ламия обернулась. — Дай ему поесть. — Но я хочу знать! — Он расскажет. Потом. — Обещаешь? — мальчик уставился на Макса. — Обещаешь, что расскажешь? — Обещаю, — тот взял бутерброд, который Ламия поставила перед ним, и откусил. — Но не все. — Почему? — Потому что не все тебе можно знать. — Можно! — Томми надулся. — Я уже большой! — Тебе четыре. — Мне четыре с половиной! Макс посмотрел на Ламию, ища поддержки, но та только ухмыльнулась и покачала головой. Справляйся сам — вот ее совет. Отлично, спасибо. — Ладно. Одна история. Пока едим. Томми тут же затих, вцепившись в свой сэндвич, и Макс рассказал — про первую гонку, про то, как он обошел Шарля на последнем круге, про то, как неон загорелся фиолетовым и весь город взорвался светом. Он не упоминал ни токсин, ни смерть Арвида, ни то, что чуть не сдох сам. Просто рассказывал так, как рассказывал бы... ребенку. Своему. Пол слушал молча, не перебивая. Лили гладила куклу по волосам, но глаза у нее были широко открыты — она ловила каждое слово. А Томми в конце даже захлопал в ладоши. — Ты был как ракета! — Почти. — А Джордж тоже был как ракета? — Джордж был в стене, — Пол сказал это ровно, без злорадства, просто констатируя факт. — Пол, — Ламия обернулась, но Макс поднял руку. — Он прав. Джордж был в стене. Я не виноват в этом, но так вышло. Пол посмотрел на него — и в этот раз в его взгляде не было враждебности, а словно какое-то понимание. Как будто он ждал, что Макс начнет оправдываться, а он не стал. Кажется, это был хороший знак. После еды Ламия увела старшего в комнату — что-то про обучающие программы. Ферстаппен мельком увидел, как она подключает к его виску тонкие контакты, и мальчик морщится, но терпит. Томми и Лили остались на кухне — девушка выдала им какие-то развивающие планшеты, и те уселись на полу, увлеченно тыкая в экраны под какофонию разнообразных звуков. А Макс остался сидеть на стуле, глядя в окно. За стеклом — серое небо, редкие вспышки неона, далекие башни. Как же они, оказывается, далеко от центра. — Ты чего застыл? — Ламия вышла из комнаты, прикрыв дверь. — Устал? — Думаю. — О чем? Он не ответил сразу, просто не знал, как все это сказать. Оказалось, что превратить сумбурный поток мыслей во что-то адекватное — тяжкая работа. — Ты никогда не говорила, что у тебя есть... они. — Ты никогда не спрашивал. — Я спрашивал. Ты сказала, это не мое дело и я опять доебываюсь. — Ну, да, я могла так сказать. — Ну и? — Ну и я не хотела, чтобы ты... — она замолчала, подбирая слово. — Чтобы что? — Смотрел на них, как на еще одну проблему. У тебя и своих было достаточно. — Не смотрел бы я так, — Макс прикрыл глаза, облокотившись затылком о стену. — Но стал бы понимать тебя хоть получше. Но и могу догнать, почему ты держала рот на замке. — Спасибо за понимание.           А Ламия, кажется, и правда была уставшей, либо же только позволила себе это показать. Она села на диван, потирая виски — не спала же толком, идиотка. И выглядит так… по-настоящему живо. — Отдохни, я пригляжу за малыми. — Ты? Уверен? — Уж с детьми то я управлюсь, — Макс поцеловал девушку в висок, задержавшись и прикрыв глаза. — Не бойся, я не такой безрукий, как ты думаешь. — Но откуда… а, точно, — та прикрыла глаза в ответ. — Совсем забыла. — Спи, давай. А то совсем расклеишься.           Опыт с детьми какой-никакой был, но вот чтобы развлекать и следить за тремя сразу… в общем, эти часы дались Максу нелегко. Дети выкачивают просто сумасшедшее количество энергии, будто целую тренировку провел.           Томми болтал без умолку — у Ферстаппена даже заболел язык, когда он в очередной раз отвечал на его вопросы. Потом мальчишка разобрал все свои машинки, но собрать не смог, как и не смог сам Макс, но упрямо не сдавался и все-таки превратил бывшие машинки в какое-то подобие трансформеров. Ну, пацаненок был доволен — значит, все удалось.           Лили особо не говорила, но все равно держалась рядом, разглядывая все происходящее своими большими глазками. Но в какой-то момент даже принесла все свои куклы разной степени уродливости, но для нее они были явно красивее, чем какие-нибудь вылизанные Барби.           А Пол лишь изредка оказывался рядом, комментируя каждое действие Макса, говоря о том, что Джордж сделал бы лучше. Ферстаппен даже не злился на такое, его умиляло такое детское упрямство и смелые попытки защитить честь Рассела.           Пол ведь был самым старшим, когда с их семьей случилась трагедия. Скорее всего он еще помнит и мать, и отца, и оттого сильнее остальных привязался к Джорджу. Другие двое малышей кроме него и Ламии так родителей и не узнали. Когда наступил вечер, Джордж вернулся, и дети сразу же переключили свое внимание на него. А сам Макс не знал, что будет дальше. Не знал, вернется ли сюда, не знал, сможет ли стать кем-то для этих детей. Но знал, что хоть как-то может помочь, ведь они важны его гарпии, а значит нужны и ему. Других детей ведь у нее и не будет.

***

Всю следующую неделю Макс все привыкал к новому ритму жизни. Не сказать, что он сильно отличался от прежнего, скорее просто появилась новая информация, которая как-то даже окрашивала существование. Ламия не казалась уж совсем той мигерой, которой Ферстаппен ее представлял. Любить он ее не перестал, но проще стало точно. Джордж Рассел больше не был жалким дохликом, теперь Макс даже кивал ему при встрече в хоуме. Все-таки общие тайны сближают. Но в гонках с ним он сдавать не собирался, пусть у него было бы хоть пятеро детей. Но уважать стал больше. А команда… а команда будто переживала какой-то очередной кризис.           И Лоран оказался совсем не тем начальником, который мог справиться с успехом.           Он привык к стабильности — к спокойной уверенности, без рисков. Он все время болтался в середняках и его это устраивало, но намерение побеждать имелось — а вот что делать в такой ситуации, он не знал. Точнее знал, но выбрал путь наименьшего сопротивления.           Просто быстрого пилота мало — нужна четкая стратегия, распределение ресурсов (в том числе и человеческих), планирование, и еще куча того, что (по мнению Макса и бо́льшей части команды) у Лорана не получалось. И это становилось проблемой. Серьезной, системной, которая не решалась одним разговором или одной гонкой. Она копилась, как токсин в крови, и грозила однажды рвануть так, что от команды останутся только воспоминания да куча карбона. Первым это заметил Эдди. Конечно, же, кто же еще? Старый хрыч вообще замечал все быстрее остальных — может, потому что его чертов глаз получил новую прошивку и теперь сканировал еще и людей. А может, потому что он просто привык видеть проблемы там, где другие их не замечали. Ведь в его Морге, где каждый вечер кто-то умирал или выигрывал, расслабляться было некогда. — Твой Лоран, — начал он как-то утром, когда Макс только-только вошел в гараж, еще сонный, с чашкой синтетического кофе в руке. — Это, блять, не начальник. Это ебучий администратор. Он бумажки подписывает, а не команду строит. Ферстаппен не ответил сразу — отхлебнул кофе, поморщился от химического привкуса и только потом кивнул, садясь на край верстака. — Я знаю. — Знаешь? И что ты собираешься с этим делать? — Пока не придумал. — Вот и я не придумал, — Эдди отбросил тряпку, которой протирал руки, и уселся напротив, сложив свои мощные руки на груди. Металлические пальцы тихо зажужжали, когда он сжал их в замок. — Но если так пойдет дальше, то мы все просрем. Не гонку, чемпион, а вообще все, и команду в придачу. Макс шумно выдохнул. — Ты выигрываешь, но это пока, — Эдди смачно сплюнул на пол. — А как только пойдут проблемы — а они пойдут, дружище, потому что этот уебан из Мерсов не станет сидеть сложа руки — а этот Лоран просто разведет руками и скажет хуйню в стиле «мы сделали все, что могли». И знаешь, что будет? — Что? — Ни-ху-я, чемпион. Мы сделали все, что могли, и просрали, — механик постучал пальцами себе по виску. — Потому что этот кретин не умеет действовать в кризисе. Он умеет плавать в спокойной воде, а как только волны — он тонет. И нас тянет за собой. Макс выдохнул, отставляя чашку — он знал, что Эдди прав. Знал с той самой гонки, когда Лоран запретил менять двигатель, и только вмешательство Билли (какими-то, мать его, неведомыми путями) спасло ситуацию. — Разберусь. Эдди только хмыкнул ему в спину — если масочник сказал, что разберется, значит разберется. А сам вернулся к работе, бормоча что-то про «безруких управленцев» и «ебучий корпоративный цирк». Но не успел Макс пройти и десяти метров, как на его пути возникла Венера. Она появилась, словно из ниоткуда — растрепанная, с планшетом в одной руке и голокамерой в другой. И опять выглядела так, словно не спала четыре недели и шлифанулась чем-то бодрящим прямо за углом. — Франц! — она буквально преградила ему путь, вскинув перед собой планшет как щит. — У меня для тебя три новые стратегии! Первая — интервью для городского канала, они хотят эксклюзив о твоей «большой земле». Вторая — съемка для спонсорского ролика, там нужно будет показать наш болид и сказать пару умных слов. Третья — коллаборация с моделью, она хочет сфоткаться с тобой для своего профиля, и это даст нам дополнительную поддержку от спонсоров! Макс остановился — они молча перекидывались взглядами. Та просто моргала, ожидая ответа, а Ферстаппен отвечать совсем не хотел, но все же пришлось, потому что она так и не исчезала. — Венера. — Да? — Ты в пятый раз за эту неделю подходишь ко мне со своей хуйней. — Это моя работа! — а она даже не смутилась. — И я, вообще-то, стараюсь для тебя! Ты лицо команды, и если мы не будем тебя продвигать, то нас сожрут конкуренты! Ты видел какие продажи у обедов Феррари? — Я не хочу быть лицом, — ровно ответил Макс. — Я хочу ехать. Все остальное не мое. — Но… — Венера, — из-за спины Макса вышел Билли. Да, блять, конечно же, Билли! Он, кажется, вообще перестал спать, потому что появлялся в гараже раньше всех и уходил позже всех, если вообще уходил. Его ярко-красные волосы торчали в разные стороны, как всегда, а на футболке красовалась какая-то новая надпись, которую Макс не успел прочитать. И не хотел. — Оставь его в покое. Я уже занимаюсь его расписанием. Девушка прищурилась, и стала чем-то похожа на хитрую, но недовольную ящерицу. — Ты? — переспросила она, и в ее голосе было столько скепсиса, сколько не было даже у Эдди. — Ты занимаешься его расписанием? — А что? — Билли уверенно вскинул подбородок. — Я знаю все о команде, о гонках, об этих спонсорах. Я знаю, какие интервью нужны, а какие пустая трата времени. Я знаю, с кем можно работать, а с кем нет. И я уже составил ему график на месяц вперед! Он вытащил из внутреннего кармана куртки потрепанный блокнот — бумажный, настоящий, с загнутыми уголками — и начал листать страницы, бормоча себе под нос. — Вторник — тренировка, потом брифинг, потом встреча с новым инженером по аэродинамике. Среда — интервью для «Финиша», но только если они согласятся не спрашивать про большую землю. Четверг — свободный день, но я записал тебя на массаж, потому что ты, извини, выглядишь как человек, которого вчера прямо в гараже семеро крепких парней… — Билли, — перебил его Макс. — Да? — Я сам решу, что мне делать. — Но я уже все спланировал! — Билли посмотрел на него с такой обидой, будто Макс только что сказал, что гонки, это не спорт. — Ты часть команды, а значит и часть меня, часть моей души! Ферстаппен закатил глаза — взглянул на Венеру, которая все больше становилась похожей на ящерицу, потом на Билли, который упрямо зыркал в ответ глазами побитой собаки. Потом на потолок — вдруг там есть ответы? Ответов не нашел. — Ладно, — сдался он. — Но если ты запишешь меня на что-то, чего я не хочу, я тебя уволю. Даже если ты не работаешь у меня официально. Или вообще здесь хотя бы работаешь официально. — Договорились! — Билли просиял так, будто команде вручили кубок.           Сумасшедший дом. — Мистер Франц!           Ну что, блять, опять случилось?           Это был уже другой день и Ферстаппен просто решил отдохнуть на диванчике в кабинете без камер, потому что заебал бесконечный надзор. Но звонкий голос Люка нельзя было спутать с чем-то другим, тем более паренек явно постарался, чтобы найти Макса в огромной башне. — Не хочу ничего слышать, — Макс провел руками по лицу, скривясь. — Нет меня, сдох. — Но… — Люк поежился, стоя в дверях. — Там проблема. — У нас и так дохуя проблем. — Серьезная. — А их еще больше. — На вас подали жалобу. — А и… чего, блять? — Макс резко встал, встряхнув голову. — Гонка через два дня. Я еще ничего не успел сделать. — Это за прошлые. — Хуя себе у них пинг, — фыркнул Ферстаппен, отбирая планшет. — И что там? Сколько секунд штраф? Позиций? — Нет, не сюда, — Люк привстал на носочки, пальцем тыкая в планшет и перелистывая. — Вот тут. — Че…чего, блять?! Макс смотрел на планшет, и в ушах нарастал глухой, тянущий звон — как перед ударом. Он перечитал строки дважды, трижды, но текст не менялся, а казался все более реальным. Официальный запрос. Подпись — Тото Вольфф.

Требование провести полную медицинскую комиссию пилота команды «Ред Булл» Франца Германа на предмет использования скрытых стимуляторов и препаратов, маскирующих последствия синхротоксина. Основание — «данные телеметрии, вызывающие обоснованные сомнения».

— Суки, — выдохнул он, и в голосе не было ничего, кроме холодного бешенства. Рука сама сжала планшет так, что пластик скрипнул по краям. Еще секунда — и он бы впечатал его в стену, разнес вдребезги, чтобы осколки разлетелись по всему сраному коридору. Но бедолага Люк, заметив это, раскрыл глаза от ужаса и оказался быстрее. Он рванул вперед, выхватил планшет из пальцев Макса и, не придумав ничего лучше, прикрыл им голову — будто сейчас взорвется. Не планшет, а Ферстаппен. — Мистер Франц! Не надо! Это же доказательство! — Доказательство чего, блять?! — рявкнул Макс, и эхо разнеслось по пустому кабинету. — Того, что этот ублюдок решил поиграть в крысу? Того, что он подает эту хуйню и думает, что может диктовать мне условия?! Люк сглотнул, прижимая планшет к груди. — Я… я не знаю. Я просто их принес. Ферстаппен тяжело выдохнул через нос, практически зашипев. Провел ладонью по волосам, сжал затылок. Внутри все кипело, но он заставлял себя не орать на пацана — Люк не виноват. Кто угодно, но не этот несчастный паренек. — Лоран знает? — Он… он уже видел, — Люк виновато отвел взгляд. — Еще утром. Я думал, он вам скажет, но он… — Согласовал, — закончил Макс, и в этом слове было столько яда, что Люк съежился. Ферстаппен развернулся и зашагал прочь — быстро, широко, так, что механики у входа в гараж шарахнулись в стороны. Он не смотрел по сторонам, не отвечал на приветствия, не замечал Венеру, которая попыталась открыть рот, но захлопнула его, заметив взгляд и походку Макса. Кабинет Лорана был на сорок третьем этаже. Ферстаппен не постучал — ага, еще чего. Просто толкнул дверь — но так, что та ударилась о стену. Лоран сидел за столом, разбирая какие-то голограммы. На вошедшего он поднял взгляд — спокойный, усталый, но по нему было понятно, что он знает, что сейчас начнется хаос. — Франц. Я ждал тебя. — Ты ждал?! — Макс остановился напротив стола, опираясь ладонями на столешницу. — Ты подписал запрос от Мерседес?! Ты согласовал медкомиссию, не спросив меня?! — Технически, я обязан согласовать, — Лоран отложил планшет, снял очки и протер линзы. — Это не нарушение регламента. Это стандартная процедура при поступлении официального запроса от другой команды. Я не могу его отклонить без оснований. — Без оснований?! — Ферстаппен выпрямился, и голос зазвенел опасностью. — Тото Вольфф отправляет запрос, где написано «мне кажется, этот хуила на допинге», и ты это пропускаешь?! — Основания — данные телеметрии. У них есть вопросы к твоим показателям. — У них есть вопросы, потому что я их обхожу! — Макс ударил кулаком по столу, и голограмма вокруг заискрила голубым. — Уебок не ищет правду, он ищет способ меня скинуть! Нас скинуть! — Франц, — с очевидной тяжестью вздохнул тот. — Послушай меня. У нас нет ничего, что можно было бы скрыть. Ты чист, я это знаю, мы все знаем. Твои анализы идеальны. Медкомиссия это подтвердит, и запрос Мерседес будет отклонен. Это займет пару дней, но ничего не изменит. — А если изменит?! — Макс наклонился ближе, почти над столом. — Если они найдут что-то, чего мы не знаем? Может они сами впишут какую-то хуйню? Ты об этом подумал? — Это исключено. Протокол един для всех. — Да пошел ты со своим протоколом! — Ферстаппен отшатнулся, вскинув руки. — Почему тогда не проверить всех? Почему не подать ответную жалобу на Мерседес? На Рассела, на весь их ебучий гараж?! Лоран медленно вернул очки на нос — и посмотрел на Макса так, будто тот был ребенком, который не понимает, что спички — не игрушка. — Потому что мы не воюем. Мы гоняемся. И я не собираюсь превращать команду в поле для корпоративных разборок. — А этот уебок, значит, собирается?! — Тото — это Тото. Он играет в свои игры. Мы играем в свои. И от этих слов внутри что-то оборвалось — тихо, глухо, как трос, который держался на последней ниточке слишком долго. — Ты не начальник, — произнес он тихо, почти шепотом, повторяя слова Эдди. — Ты администратор. Ты бумажки подписываешь, а не команду строишь. Он не стал дожидаться ответа. Развернулся и вышел — так же резко, как вошел. И практически побежал по коридору — мимо механиков, мимо Билли, который открыл рот, но захлопнул его, спрятавшись за угол. Лишь только в гараже, у знакомого верстака, Ферстаппен остановился. Ламия уже была там — склонилась над чьим-то предплечьем, проверяя показатели портативного сканера. Рядом стоял один из механиков, морщась от холода геля. — Закончим через минуту, — бросила она, не оборачиваясь. — Подожди. Окей, прекрасно, просто отлично. Хорошо, он подождет. И когда механик ушел, Ламия выпрямилась, стянула перчатки и посмотрела на него — внимательно, сканируя не прибором, а глазами. — Что случилось? — Мерседес подали запрос. На мою медкомиссию. Тото подписал лично. — И? — та прищурилась, сразу почувствовав неладное. — Лоран согласовал. — И все? — И все!? — выпалил тот в ответ. — Ты серьезно не видишь в этом проблему? — Франц, — Ламия подошла ближе, и голос ее был ровным, как ебучий скальпель и это не помогало. — Ты чист. Ты абсолютно чист. Я проверяю тебя каждую неделю. Никаких стимуляторов, никаких скрытых последствий, никаких следов хрона в твоей крови. Медкомиссия это подтвердит. Тото ничего не найдет. — Дело не в том, что он найдет! — Ферстаппен разрезал воздух ладонью. — Дело в том, что он делает! Он лезет в мою команду, в мое тело, в мою жизнь! И никто, блять, не дает ему отпор! — Потому что нечего скрывать! — девушка повысила голос, но тут же сбавила тон, заметив, как дернулся его висок. — Послушай. Я понимаю, что ты злишься. Но если ты начнешь войну на пустом месте, то только подтвердишь его слова. Ты чист. Пусть проверяют, пусть убедятся. И тогда он сядет в лужу. Максу хотелось ответить — что-то резкое, злое, но не успел. Из-за верстака вышли Эдди и Исаак. Эдди — с тряпкой в руках, но взгляд — металлический, злой. Исаак — с планшетом, но лицо серьезное. — Она права, чемпион, — Эдди бросил тряпку на верстак. — Ты чист. Но она не права в другом. — В чем? — Ламия вскинула бровь. — В том, что дело в чистоте, — он шагнул вперед, и его глаз замигал багровым. — Дело не в том, что чемпион в говне или нет. Дело в том, что этот мажор пытается скинуть соперника. А ему не сопротивляются. Вообще. Никак. — Я согласен, — Исаак кивнул, скрестив руки. — Лоран согласовал запрос, не спросив команду, не поговорив с пилотом. Он просто подписал, порадовав Тото. — И теперь он будет давить, — подхватил Эдди. — Каждый раз, когда захочет. Потому что знает, что ответа не будет. Потому что тут не команда, а сраный офис. Ламия молчала, все же она не была внутри команды до такой степени, чтобы понимать такие детали. С логической стороны она не видела проблем, а вот с другой стороны… — И что ты предлагаешь? — спросила она тихо. — Есть кое-что, — Макс отмахнулся, закусив губу. — Но это радикально. — Я за! — из ниоткуда появился Билли и вскинул руку. Или неужели он все это время был здесь? — И, кажется, понимаю, о чем ты. — Пока пиздуй отсюда, понадобишься потом.           Билли заговорщически улыбнулся, отдаляясь в тень. Исаак и Эдди похлопали Ферстаппена по плечу и ушли по своим делам, но Макс был рад тому, что они разделяют его мнение. — Это ведь не только про гонки, Лам, — произнес Ферстаппен, когда они чуть отошли в сторону. — Они же не знают, нахуя Тото ставит мне палки в колеса на самом деле. — И лучше им этого не знать, — кивнула та, сжав запястье гонщика. — Я не знаю, что ты собираешься делать, но не смей ставить хоть кого-то из нас под угрозу. — А если он и под Шарля копает? — Вот и узнай у него сам.           К сожалению, это был чертовски хороший совет. До безобразия правильный, и до уебищности логичный. И Макс уже давно понимал, что кому-то из них двоих когда-нибудь все же придется идти на примирение. Хочет второй этого или нет.           Поговорить об этом он решил следующим вечером, когда еще было время не разогнать кровь и нервы тренировкой и квалификацией. Ферстаппен переместился в главную башню Карбон-Холла, щурясь от режущего белого света, который шел чуть ли не из самого пола.           Чтобы зайти в зону Феррари, да или вообще в любую зону другой команды, нужно было получить ебучее разрешение. Конечно, куда же без этого. Вокруг же одни шпионы и соперники. — Вам отказано, мистер Герман, — девушка в форме FIA подошла ближе, когда заметила, что Макс чуть не ударил по пропускному дроиду. — Любой доступ. — Я пытаюсь отправить запрос. — Даже на это у вас нет прав, — ровным тоном продолжила та, тактично улыбнувшись. — Похоже, вас внесли в черный список.           За спиной будто прошлась волна. Даже нет — цунами. Не мог же Шарль… нет, мог конечно, так мог сделать в целом, любой сотрудник, но на такие радикальные меры не переходил даже Тото.           Может, Тото просто ждал момента, когда Ферстаппен сам к нему заявится. — Сука, — выпалил Макс и пошел на парковку.           Гудков даже не было — полный блок, ноль реакции. Сообщения не доходились, а парой минутой позже Ферстаппен обнаружил, что контакт Шарля вообще был стерт. Просто Макс по старой памяти и привычке вбивал цифры, а не нажимал на имя.           Уебок.           Нет, такого не может быть.           Что за хуйня?           Это насколько жалкий принц обиделся, что решил к херам вычеркнуть из жизни того, кого носил в башке? Того, кто спас ему жизнь? И того, кто, сука, не бросил бы его и так не поступил.           Да, может быть, Макс поступил не так честно, когда не рассказал о своем плане по возвращению в Формулу. Но он не предавал этим Шарля — он спасал себя. А Леклер лишь обрел сильного соперника. — Еб твою мать, — лишь сам себе произнес Ферстаппен, когда приехал по знакомому адресу и узнал, что в этой квартире больше никто не живет.           Сначала он испугался — холодный пот по спине, стало трудно дышать, сердце застучало. Но он видел макушку Шарля буквально вчера — и за пару сообщений узнал, что Леклер преспокойно сейчас находился в башне Феррари. — Вот как, сука.           Ферстаппен закурил, садясь в Цыпу, но еще не заводя мотор. Плотный, густой дым окутал пространство, будто пытаясь заполнить пустоту и вокруг, и в легких, и где-то там, во внезапно образовавшейся дырке под сердцем.           Он планировал на сегодня совсем другие дела. А в итоге потратил время на ебучего Леклера, который вот так вычеркнул его из жизни.           А он помнил его мысли.           Казалось, иногда даже слышал голос. — В пизду, — Макс выкинул окурок в окно и рванул прочь из этого ебучего района.           К другим делам. Их у него достаточно. Ему еще многое придется сделать, с кучей людей поговорить, кучу дерьма в свою сторону услышать.           Игрушки малым купить. Побольше.           А он мчался и мчался, будто и сейчас на трассе, в гонке. Будто по обе стороны от него не бездушные такси без водителей, а знакомый рев мотоцикла. Или же ебучий болид сраного красного цвета.           И Макс ехал в уже в ночь — в приевшийся неон, среди мелькающих звездочками дронов. Среди кучи экранов с рекламой и фонарями, которые мерцали все тускнее. — А плакат ты снял? — обращаясь к несуществующему рядом собеседнику произнес он. — Уебок.

Мы были одной командой.

Ты был, блять, моей командой.