Кто первый

Похмелья не было. Феанаро открыл глаза и обнаружил, что хмельная муть исчезла бесследно, оставив после себя странную, пустую ясность. На полу, прямо на темно-красном ворсе ковра, стоял завтрак: горячий хлеб, сочащееся маслом мясо, сыры и свежие плоды. Аромат еды заполнил спальню, и Феанаро с удивлением почувствовал, что есть, как ни странно, хотелось невыносимо — так, словно он не ел целую вечность. Мелькор сидел на краю ложа, все еще нагой, тупо уставившись на тарелки. Золотые браслеты на его запястьях тускло мерцали в свете утренних ламп. Идиотское хихиканье его ночного бреда испарились, сменившись угрюмым, тяжелым молчанием существа, которое осознало реальность своего положения после пьяного забытья. Экраны на стенах снова сменили картинку. Теперь там не было звезд или метеоров — они транслировали спокойный, залитый солнцем сад, где на ветках качались те самые желто-зеленые крапчатые яблоки. Гноитель явно напоминал, что цена этого завтрака и этого покоя остается прежней. Феанаро сел рядом, чувствуя, как его тело, возвращенное к жизни монстром, требует топлива. Он молча взял кусок хлеба, понимая, что в этой вечности еда — такая же часть пытки, как и вино, как и вчерашний акт. Под хлебом на тарелке обнаружилась небольшая записка, написанная изящным, каллиграфическим почерком, который казался насмешкой в этом месте. Феанаро развернул её, и буквы, казалось, сами впились в его сознание: «Купальня в ста шагах по прямой от изголовья ложа». Он поднял взгляд. Пространство зала, прежде казавшееся замкнутым, вдруг послушно раздвинулось, открывая длинную анфиладу, в конце которой мерцала вода. Темная купель росла прямо из пола, словно была частью самого фундамента этой реальности. Она была высечена из обсидиана, настолько гладкого, что его поверхность казалась влажной еще до того, как в неё набралась вода. Края купели были вровень с темно-красным ковром, создавая иллюзию бездонного провала в самую сердцевину Хаоса. Вода в ней была неподвижной, густой и абсолютно черной, отражая медовый свет ламп, как зеркало, за которым скрывается пустота. От неё не пахло тиной или солью — лишь странным, тревожным холодом и тем самым ароматом «Нигде», в котором смешивались стерильность и тлен. Феанаро встал, чувствуя, как ворс ковра ласкает его ступни, и направился к купели. Ему было жизненно необходимо смыть с себя всё: запах вчерашнего вина, вкус позорной «ласки» и липкое ощущение чужой кожи. Феанаро и Мелькор замерли у самого края обсидиановой бездны. Черная вода не шевелилась, но в ее неподвижности чудилась затаившаяся угроза. На двоих купель была явно тесна — Гноитель не был бы собой, если бы не создал повода для нового столкновения даже в такой малости. — Прочь, — бросил Феанаро, и его голос, лишенный хмельной мути, снова обрел металлическую остроту. — Я не войду в одну воду с тобой. Мое тело до сих пор горит от твоей скверны, и я намерен смыть ее первым. Мелькор, нагой и тщедушный, но уже вернувший себе часть привычного ядовитого высокомерия, лишь криво усмехнулся. Он сделал шаг вперед, намеренно задевая плечом локоть эльфа, и золотые браслеты на его запястьях вызывающе звякнули. — Ты забываешься, нолдо. Я — Вала, и даже в этом искаженном теле моя суть требует очищения раньше, чем твоя. К тому же, это на мне остались твои следы, а не наоборот. Ты «любил» меня так усердно, что я чувствую твой запах в каждом своем вздохе. Я первый. — Ты — ничтожество в золотых оковах, — Феанаро преградил ему путь, и его глаза вспыхнули тем самым опасным огнем, который когда-то заставил содрогнуться Валинор. — Ты пойдешь в эту воду вторым, если вообще пойдешь. Я не позволю тебе осквернить даже это омовение. — Как благородно, — прошипел Мелькор, и в его глазах отразился медовый свет ламп. — Но посмотри на нас. Мы оба грязны одинаково. Гноитель смешал нас на том ложе в одну кучу, и теперь ты пытаешься играть в иерархию? Мы в клетке, нолдо. И здесь нет первого или второго. Здесь есть только те, кто хочет смыть с себя этот липкий стыд. Они стояли друг напротив друга, два величайших гордеца Арды, готовые вцепиться друг другу в глотки из-за очередности в купели, в то время как черная вода ждала их, готовая принять в свои глубины и их ярость, и их общую невыносимую грязь. Гноитель хранил молчание, позволяя им самим дойти до предела в этом мелочном, яростном споре. В порыве гнева Феанаро сделал резкое движение, пытаясь оттолкнуть Мелькора от края, но его ступня, привыкшая к ворсу ковра, скользнула по гладкому как лед обсидиановому парапету. Он потерял равновесие и, инстинктивно вцепившись в плечо врага, потянул его за собой. Раздался тяжелый, глухой всплеск. Оба одновременно плюхнулись в черную воду, нарушив ее зеркальную неподвижность. Купель оказалась глубже и теснее, чем выглядела сверху. Вода обрушилась на них не ледяным холодом, а странной, маслянистой густотой, которая мгновенно облепила кожу, проникая в каждую пору. В узком пространстве обсидианового колодца они оказались прижаты друг к другу: колено к бедру, грудь к груди. Воздух в купальне наполнился звуками их тяжелого дыхания и беспорядочного плеска воды. Мелькор вынырнул первым, отплевываясь от черной влаги, и его волосы липкими прядями облепили лицо. Браслеты на его руках под водой издавали странный, приглушенный звон. Феанаро оказался рядом, его глаза метали громы, а по лицу стекали капли, похожие на жидкий агат. — Сгинь! — прохрипел Феанаро, пытаясь оттолкнуть Мелькора в тесноте купели, но вода мешала движениям, делая их вязкими. — Я же сказал — не вместе! — Ты сам меня сюда затащил! — огрызнулся Мелькор, пытаясь занять хоть немного личного пространства, но обсидиановые стенки неумолимо сжимали их в общем кольце. — Теперь наслаждайся плодами своей неловкости. Они барахтались в этом узком черном колодце, вынужденные делить омовение в тесноте, которая снова возвращала их к памяти о ночном ложе. Вода смывала вино и пот, но она не могла смыть это новое, вынужденное соприкосновение тел. Они сидели на краю ложа, подальше друг от друга, плотно замотавшись в тяжелые темные простыни, которые в спешке стащили с постели. Ткань, влажная от их тел, неприятно холодила кожу, но это было лучше, чем оставаться нагими в этом медовом свете, пропитанном издевкой. В тяжелом молчании, прерываемом лишь приглушенным звоном браслетов под тканью у Мелькора, оба остро, до скрежета зубовного, ощущали себя полными идиотами. Трагедия мира, великий раскол Арды, сожженные корабли и вековая резня — всё это величие их вражды вдруг схлопнулось до ничтожного, карикатурного спора за очередность в ванне. — Ненавижу тебя, — глухо бросил Феанаро, глядя на свои бледные ступни, утопающие в темно-красном ворсе. — Взаимно, нолдо, — отозвался Мелькор, ежась от прохлады и пытаясь отжать мокрые волосы. — Но согласись, это было феерично. Мы стоили друг друга в этой лохани.