Мейк лав

Прошло несколько часов. Тишина в зале успела стать плотной и душной, как вата. Феанаро и Мелькор за это время почти не двигались, застыв в разных концах ложа. Тела их уже успели просохнуть, и только волосы, тяжелые и густые, все еще сохраняли остатки влаги, темными прядями липнув к плечам и шеям. В этой звенящей пустоте вновь раздался голос Гноителя — маслянистый, сочащийся издевательским миролюбием: — Любви много не бывает, мои дорогие. Давайте, приступайте к процессу перевоспитания дальше. Не стоит тратить вечность на пустые обиды. Мелькор рыпнулся. В нем внезапно, словно запоздалая вспышка молнии, вскипела ярость — бессильная, но звенящая. Он дернулся, намереваясь сорваться с места, ударить, уничтожить саму реальность этого зала, но золотые браслеты на его запястьях и щиколотках отозвались мгновенно. Из них с сухим металлическим скрежетом вновь выросли тонкие, змеящиеся цепочки. Они натянулись струной, впиваясь в пазы по краям ложа, и с неумолимой силой потянули его назад, пригвождая к темной ткани. Феанаро медленно поднял голову. Его глаза, в которых отражались холодные звезды экранов, были полны выжженной, пепельной пустоты. Он видел, как извивается враг, как тонкое золото впивается в его плоть, и чувствовал, как удавка «рычага» затягивается на его собственном горле. Шантаж Гноителя не нуждался в словах. Образ Майтимо и Фингона, стоящих на краю новой бездны из-за его возможного бунта, стоял перед глазами эльфа четче, чем любая трансляция. Ему снова нужно было находить в себе силы для этой чудовищной «ласки». Феанаро медленно поднялся, сбрасывая простыню. Его движения были тяжелыми, почти торжественными в своем позоре. Он шагнул к Мелькору, чья ярость уже начала сменяться знакомым, лихорадочным блеском глаз. Влажные пряди волос Феанаро холодили спину, напоминая о недавнем омовении, которое так и не смогло принести очищения. — Ласково и со страстью, Феанаро... — вкрадчиво напомнил бог гнили. — Ограни этот алмаз так, чтобы он засиял. Феанаро замер, нависая над распятым Мелькором. Сравнение с огранкой камня ударило в самую суть его мастерства, превращая его великий дар в инструмент для изощренного издевательства. Гноитель требовал не просто соития — он требовал творчества. Он хотел видеть, как величайший творец Арды применяет свой гений, чтобы высечь искру из этой тщедушной, оскверненной формы. Удавка «якорей» — Майтимо и Фингона — сдавила горло эльфа. Он понимал: любая фальшь, любая холодность будет сочтена за бунт. Феанаро медленно опустился на ложе, и его движения обрели пугающую, почти гипнотическую плавность. Его руки, еще хранившие прохладу купальни, коснулись лица Мелькора с такой точностью и вниманием, словно он действительно держал в ладонях бесценный кристалл. Он заставил свое пламя разгореться не для разрушения, а для этой выморочной, навязанной «любви». Мелькор, чей гнев только что бессильно бился о цепочки, внезапно затих. Он увидел, как над ним склоняется Феанаро, чьи влажные волосы пахнут черной водой и вином, и в глазах эльфа он прочел страшную решимость. Мастер принял вызов. Когда губы Феанаро коснулись кожи врага, это не было ударом — это было началом той самой «огранки». Он вложил в этот поцелуй столько притворного жара и жадной страсти, что Моргот вздрогнул всем телом. Вала почувствовал, как воля Феанаро обволакивает его, как мастер начинает методично и искусно вскрывать грани его чувствительности, превращая боль в нечто иное — в сверкающее, болезненное наслаждение, от которого не было спасения. Феанаро «гранил этот алмаз» с той же исступленной самоотдачей, с которой когда-то создавал Сильмариллы, захлебываясь собственным величием и собственным падением. Мелькор ощутил, как по его истерзанному духу и тщедушной плоти прошла волна совершенно новых, пугающе острых чувств. Физически он ожидал боли, привычного издевательства или холодного безразличия, но «огранка» Феанаро оказалась куда более изощренной. Пальцы мастера, ведомые приказом Гноителя и страхом за сыновей, находили такие точки и сплетения нервов, о существовании которых Мелькор не подозревал даже в своем былом величии. Это было не просто наслаждение — это было огненное вторжение в саму структуру его тела. Каждое прикосновение Феанаро отзывалось в нем вспышкой черного света; боль не исчезла, но она изменила свою природу, став фундаментом для невыносимого, жадного удовольствия, которое вырывало из его груди хриплые, невольные стоны. Морально же Мелькор проживал истинный катарсис своего падения. С одной стороны, его гордость Вала выла от унижения: он видел, как эльф — его творение, его вечный должник по ненависти — управляет им, как податливым куском камня. Но с другой стороны, он испытывал дикое, почти религиозное удовлетворение. Феанаро «страстно» касался его. Феанаро вкладывал свой гений в его плоть. Осознание того, что величайший дух Арды сейчас полностью сосредоточен на нем, что он Изучает его тело с той же страстью, с какой когда-то изучал свет Древ, наполняло Мелькора ядовитым торжеством. Он видел сквозь пряди влажных волос Феанаро его лицо — сосредоточенное, пылающее темным огнем, и понимал, что в этот миг он для эльфа — центр мироздания. Пусть это была неволя, пусть это был шантаж, но в этом извращенном акте Мелькор чувствовал себя более живым и значимым, чем за тысячелетия одиночества за Дверями Ночи. Он начал «сиять» — не чистым светом, а багровым, гнилостным блеском признанной и желанной жертвы. Тонкие цепочки на его запястьях звенели в такт его содроганиям. Мелькор поймал взгляд Феанаро и, превозмогая сладострастную судорогу, приоткрыл губы в слабом подобии улыбки. Феанаро, к своему ужасу, действительно распробовал. Как бы он ни пытался отгородиться внутренними стенами, его огненный дух, жадный до любого проявления совершенства и власти, не смог устоять перед задачей. Гноитель был прав в своем расчете: Феанаро был творцом, а творец не умеет касаться материала вполсилы. Перед ним была не просто плоть, а искалеченная, уменьшенная, но все еще божественная суть Вала — само начало стихий, заключенное в осязаемую форму. По мере того как он выполнял приказ «наслаждаться самому», Феанаро почувствовал, как его брезгливость начинает сплавляться с диким, хищным упоением. Власть над скованным врагом, возможность извлекать из него звуки и содрогания, от которых гасли и вспыхивали экраны на стенах, пьянила сильнее любого вина. Он ощущал под своими пальцами вибрацию мощи, пусть и попранной, и его собственное тело, возвращенное к жизни, отозвалось на это сокрушительным, темным восторгом. Это было наслаждение победителя, который не просто уничтожает, а присваивает себе саму искру жизни противника. Феанаро видел, как «сияет» Мелькор, как его кожа под ладонями становится горячей, и осознавал, что его собственное пламя теперь питается этой скверной. Он перестал быть просто исполнителем — он стал соучастником. Каждое движение, приносящее удовольствие ему самому, становилось еще одним звеном цепи, связывающей его с этим тщедушным телом на темно-красном ковре. Феанаро, задыхаясь от смеси восторга и ненависти к самому себе, впивался взглядом в сияющие глаза Мелькора, находя в них отражение собственного падения. Он больше не имитировал страсть — он горел в ней, превращая свою месть в липкую, неодолимую жажду, пока влажные пряди его волос хлестали по плечам поверженного бога в такт их общему, безумному ритму. Вторая разрядка обрушилась на них, как лавина черного льда, смешанная с жидким огнем. Феанаро, окончательно утративший контроль над своим высокомерным рассудком, полностью растворился в приказе «наслаждаться». Он больше не был сторонним наблюдателем собственного позора — он стал самим этим позором, яростным и жадным. Мелькор был невероятно, непозволительно громким. В этой версии реальности, лишенный своей колоссальной брони и обсидиановой маски Ангбанда, он звучал почти по-человечески: его хриплые крики и захлебывающиеся стоны метались под сводами зала, отражаясь от мерцающих экранов. Он выгибался в своих тонких золотых браслетах, и звон цепочек сливался с его голосом в единую симфонию крушения. В самый пик, когда реальность вокруг ложа начала дрожать и плавиться от их общего напряжения, Феанаро сделал то, чего никак не мог от себя ожидать. В диком порыве обладания, ведомый темным инстинктом, который Гноитель пробудил в его воскрешенном теле, он рванулся вперед и глубоко, до крови, покусал Мелькора за плечо и шею. Вкус божественной крови, смешанный с запахом вина и соли, окончательно выбил почву из-под ног эльфа. Это был укус зверя, метящего свою добычу, акт такого первобытного присвоения, который навсегда стер грань между творцом и разрушителем. Мелькор вскрикнул — на этот раз от резкой вспышки боли, которая тут же потонула в финальной, сокрушительной судороге. Он затих, распластанный и дрожащий, чувствуя, как горячее дыхание Феанаро обжигает его израненную кожу. Мастер же, навалившись на него всей тяжестью своего тела, прерывисто дышал, ощущая во рту металлический привкус и чувствуя, как его собственное сердце колотится о ребра поверженного Вала. В зале воцарилась мертвая тишина, прерываемая лишь всхлипами Мелькора и далеким, довольным хмыканьем Гноителя. Феанаро лежал, не в силах поднять головы, осознавая, что этот порыв страсти, этот укус — был самым искренним, что он совершил за последние эпохи. Они лежали в густой тишине, которую не в силах был разогнать даже медовый свет ламп. В этот раз Гноитель проявил иную форму жестокости: вино, стоявшее у ложа, оказалось обманчиво легким, почти прозрачным. Оно не било молотом по затылку, не размывало грани разума в милосердное «в говно», а лишь слегка согревало кровь, оставляя сознание Феанаро беспощадно, кристально ясным. Мелькор полулежал, привалившись к подушкам, его тщедушное тело все еще мелко вздрагивало. На его бледном плече и шее отчетливо багровели следы зубов — рваные, яркие метки, которые не затягивались, словно Хаос специально хранил их как свидетельство триумфа. Он смотрел на Феанаро долгим, мутным взглядом, и в этом взоре больше не было ядовитого глума — только бесконечная, выжженная пустота. — Ты пометил меня, — просипел Мелькор, касаясь пальцами саднящих ран. Звук его голоса, надтреснутый и слабый, заставил Феанаро вздрогнуть. — Ты рвал мою плоть так, словно хотел добраться до самой искры... или оставить на мне клеймо, которое не смоет даже Мандос. Феанаро сидел на краю ложа, обхватив руками колени. Его влажные волосы уже почти высохли, рассыпавшись по плечам, но он чувствовал себя грязнее, чем до купальни. Его мутило от собственной искренности. Каждая секунда недавней страсти стояла перед глазами с пугающей четкостью. — Я не хотел, — выдохнул он в пустоту, и его голос был похож на шелест пепла. — Это был не я. Это... это тело, которое он мне дал. Это инстинкты зверя, которого он в меня вшил. — Не лги себе, нолдо, — Мелькор пьяно и горько усмехнулся, прикрывая глаза. — Здесь нет никого, кроме нас и Его. Твое «не я» впивалось в мое горло с такой жадностью, какой я не видел у самых диких моих тварей. Ты распробовал вкус моей крови. И тебе... тебе было мало. Феанаро резко обернулся, и его глаза вспыхнули диким, болезненным огнем. — Потому что ты — яд! — прошипел он. — Ты отравил Арду, ты отравил мой род, и теперь ты отравил мою суть! Я ненавижу каждое мгновение, когда мои руки касаются тебя, но еще больше я ненавижу то, что я... что я чувствую при этом. Мелькор молчал, глядя на медленно вращающееся небо на экранах. Метеор беззвучно прочертил черную бездну. — Мы оба проиграли, Феанаро, — тихо произнес Вала. — Я — потому что стал для тебя игрушкой. Ты — потому что стал моим палачом, который полюбил свою работу. Феанаро закрыл лицо руками. Легкое вино не давало забвения, оно лишь заставляло осознавать каждую крупицу позора.