Domus?

Вечер в поместье Мастерс проходит отчаянно ужасно. Влад выхаживает подростка, словно сиделка второкурсница, желая как можно лучше проявить себя в первый день практики в реанимации. Вытирает физраствором лицо от крови, мажет гепариноидом синяки и кровоподтеки, зашивает рану на животе. Все делается на автомате, вспоминаются только клоны, и старательно думается, что это один из них – так не нужно волноваться о словах при пробуждении Дэнни. Халфа начинает просыпаться: дыхание участилось, и руки безбожно хватаются за что угодно, вот только сил совсем мало, из-за чего и получается ухватиться только за раздраженную руку Мастерса. Хотелось бы мне написать, что юноша просыпается с облегчением, что кошмарный сон закончился, но память его не скрывает от него ничего даже в момент отключки. Резкая и надоедливая боль в шее - Дэнни дергает головой, пытаясь ее унять. История повторяется с руками. Юноша нещадно бьет и чешет свои запястья, стараясь если не избавиться, то перекрыть неизвестную боль в теле уже собственно созданной. Но он быстро понял, что ничего не поможет. Ком в горле не отступает. Влад может лишь молча наблюдать за этой картиной. Молча, но с сожалением. Может только наблюдать, но недолго. Влад не дождался, пока младший прекратит себя избивать. Крепкие руки хватают запястья тоньше своих и вдавливают их в постель. — Я поэтому сидел над тобой весь вечер, чтобы ты сам себя добил? — в тоне привычная доля раздражения. Дэнни сопротивляется недолго, пусть даже боль резко усилилась, и хотелось лишь сильнее ее сбить с себя. Физическая боль всегда легче душевной, но страшнее, когда ее причиняешь себе не ты, а твоя нервная система. — Скажи, все ведь будет хорошо?.. Хоть что-то будет? — Безнадежно цедит из себя подросток. Влад отпускает руки из хватки, и пауза длится целую вечность. — Я не знаю, Дэнни, — вздыхает Мастерс. — но теперь я рядом. Надоедливая боль постепенно ушла с горьким навязчивым послевкусием в голове и мышцах. Тревогу подпитывают новости по телевизору по утру: Джесс дает интервью. Намеренно называет их умерших родителей только своими. Намеренно говорит, что презирает всех призраков, смотря прямо в экран. Сэм и Такер извиняются за соучастие. Дэнни вдруг стало так невыносимо холодно, что дрожь пробрала все тело, боль вернулась небольшими комками, и оглянувшись, действительно диван под ним покрылся инеем. Влад в этот момент устало заходит в гостиную и выключает телевизор, бросая пульт на диван обратно. — Ты не будешь это смотреть. Дэнни, — Раздраженный тон меняется на что-то более снисходительное. По крайней мере, халфа пытался изо всех сил. — у меня есть идея лучше. Рука вцепилась в чужую, и обретя неосязаемость, Влад тянет младшего к чердаку поместья, а дальше на балкон. Старый потрепанный диван здесь стоял с самого юношества мужчины, винтажный столик украшала пепельница с кучей окурков в ней. Мастерс садится на диван и хлопает по подушке рядом с ним, зазывая юношу сесть на это место. И кто Дэнни такой, чтобы противиться какой-либо заботе в данной ситуации? Влад протягивает младшему ментоловую сигарету. Подносит зажигалку к своей и чужой. Шелест ветра и пение птиц так и внушали, что все хорошо. И Дэнни, делая первые в своей жизни тяги, теряет координацию и пошатывается в бок. Но чувствует себя чуть лучше, чем до этого. Их молчаливый день не может продолжаться вечно. — Я вырос в этом месте. Здесь покоится много ужасных воспоминаний. И пусть я живу здесь, но я не считаю его своим домом. Тебе необязательно считать домом то место, где ты бываешь чаще всего, Дэнни. Дом можно искать хоть всю жизнь. Но, как говорится.. Наградой за ночи отчаяния – будет вечный полярный день. Дэнни, кажется, впервые за все время их знакомства взглянул на Мастерса с абсолютной надеждой. Джек никогда бы не сказал чего-то подобного. Не отец. Джек. Так легче.