Глава 1. Тени за порогом

Воздух в доме пахнет перегаром, старой золой и чем-то сладковато-гнилым — то ли из холодильника, который никто не чистил уже месяц, то ли от самого дома, который давно сдался и тоже начал медленно умирать. Эта смесь въелась в обои, в шторы, в одежду. Уилл уже не замечает её по-настоящему — только иногда, когда возвращается с улицы, его на секунду подташнивает, а потом лёгкие привыкают снова. Как к ударам. Как к крикам. Как к тишине. За окном ещё темно. Не утренние сумерки, а густая, плотная тьма — та, что бывает в три часа ночи, когда даже фонари за окном кажутся сонными и жёлтыми, как больные глаза. Уилл сидит на краю кровати, прижимая к груди колени, и смотрит в эту тьму. Он не спал. Он вообще почти перестал спать — с тех пор как понял, что во сне возвращается Джонатан. Это случилось впервые через неделю после похорон. Уилл закрыл глаза и вдруг услышал шаги в коридоре — знакомые, чуть шаркающие, потому что Джонатан всегда волочил левую ногу после той аварии на скейте. А потом дверь открылась, и брат вошёл. Стоял в дверях, улыбался своей старой кривой улыбкой — той, что появлялась, когда он хотел сказать что-то ободряющее, но не знал как. И говорил: «Всё нормально, мелкий». Уилл просыпался с мокрым лицом. Сначала он думал, что это слёзы. Потом понял — пот. Он больше не плакал. Даже во сне. Комната Уилла — самая маленькая в квартире. Раньше здесь была кладовка, но когда родился Уилл, мать уговорила отца переделать её. Отец тогда ещё слушался. Или делал вид, что слушается. Обои когда-то были голубыми — с мелкими белыми цветочками, которые мать выбирала целый час в магазине, перебирая рулоны. Сейчас они пожелтели по краям, как старая газета, а в углу над батареей вздулись пузырями от сырости. Кто-то из прежних соседей курил в ванной, и дым тянуло в щели — так обои пропитались табачным налётом, который не отмыть, не отскрести. На стене над кроватью — выцветший постер группы, которую Уилл больше не слушает. Джонатан когда-то приколол его булавками, чтобы не отклеивался. Булавки заржавели, оставив на бумаге рыжие пятна, похожие на кровь. Уилл не трогает постер. Не может. Иногда он ловит себя на том, что смотрит на эти булавки минутами, и в голове пусто — ни мыслей, ни чувств, только гул, как от старого холодильника. На полу — грязная одежда. Джинсы, которые Уилл носил три дня подряд, потому что чистые кончились, а стирать он не успел (или не хотел — он уже не помнил). Серая толстовка с дырой на локте. Один носок — второй куда-то закатился под кровать вместе с пыльными комьями и забытой полгода назад шоколадкой в обёртке. Пара школьных тетрадей. Уилл давно перестал делать домашние задания — зачем, если всё равно никто не проверяет? Учителя махнули рукой после смерти Джонатана. Решили, что это кризис, что пройдёт. Не прошло. На тумбочке — пустая кружка с засохшими коричневыми разводами на дне. Кофе, который Уилл пил вчера утром, чтобы проснуться после бессонной ночи. Кофе не помог. Он вообще ничего не помогал — ни кофе, ни холодный душ, ни прогулки под дождём. Уилл смотрит на кружку ровно три секунды, потом отводит взгляд. Внутри что-то сжимается. Он не знает, голод это или страх. Скорее всего, и то, и другое одновременно. Живот болит уже второй день — тупая, ноющая боль, которая стала почти привычной, как шум в ушах. Он не ел со вчерашнего утра. И даже тогда — только половинку бутерброда, которую дала школьная медсестра, заметив, как он шатается на физре. Уилл сказал, что просто не выспался. Медсестра не поверила, но ничего не сказала. В этой школе все научились не замечать. — Байерс! Голос отца раскатывается по коридору, ударяется в тонкие стены, дробится на осколки. В этом голосе всегда одна и та же интонация — злая, пьяная, требовательная. Уилл знает её так же хорошо, как запах перегара. Она въелась в него глубже, чем синяки. Уилл зажмуривается. Счётчик в голове щёлкает автоматически, без участия сознания: три секунды на подъём, иначе — дверь с ноги. Это правило он выучил в восемь лет, когда отец впервые выбил дверь в его комнату плечом. Тогда Уилл плакал. Потом перестал. Он встаёт. Ноги ватные. Вчерашний синяк на левом боку ноет при каждом движении — тупая, глубокая боль, которая отдаёт в рёбра, когда он делает вдох. Наверное, трещина. Или просто сильное ушибище. Уилл не ходил к врачу. Во-первых, отец не повезёт. Во-вторых, что скажешь? «Упал». В третьих — какая разница. Коридор тёмный и узкий. Пол скрипит под ногами. Уилл идёт медленно, держась за стену — не потому, что боится упасть, а потому, что это единственный способ заставить себя двигаться. Каждый шаг даётся через силу. Тело не хочет идти туда, где отец. Но тело не спрашивают. Кухня. Здесь тот же запах, только гуще, плотнее. К нему примешивается ещё что-то кислое — возможно, прокисшее молоко в кастрюле на плите. Отец сидит за столом в одной майке, волосатой, потной, с тёмными пятнами под мышками. На левом предплечье — старый шрам, похожий на червя. Уилл не помнит, откуда он. Может, драка. Может, работа. Может, ничего. Перед отцом — наполовину пустая бутылка. Дешёвая водка, которую продают в ларьке за углом. Уилл знает этикетку: зелёная, с золотыми буквами, которые уже стёрлись на горлышке. В руке у отца — сигарета. Дешёвая, без фильтра. Дым ползёт к потолку, смешивается с паром от остывшего супа на плите. Отец смотрит на Уилла так, будто видит врага. Не сына. Не человека. Врага, который украл у него жизнь, деньги, молодость — всё, что можно украсть. В его глазах нет ненависти. Ненависть — это слишком ярко. Там пустота. Такая же, как у Уилла. — Ты где был вчера ночью? Голос сиплый, с хрипотцой. Отец не смотрит на Уилла, когда говорит — он смотрит на бутылку, на свои руки, в окно. Куда угодно, только не на сына. — В лесу, — тихо говорит Уилл. Голос не дрожит. Он научился этому тоже. — В лесу, — передразнивает отец, повышая голос. Теперь он смотрит. Прямо в глаза. — Ты как брат твой конченый? Тоже наркотой балуешься? Притоны там какие-то? Шприцы? — Я не... — Завали пасть! — отец бьёт кулаком по столу. Бутылка подпрыгивает, опрокидывается, и остатки жидкости растекаются по клеёнке мутной лужицей. Пахнет спиртом, резко и противно. — Я тебя спрашиваю, ты шляешься ночью, как последний пёс. В школе учителя звонят — оценки ниже плинтуса. Ты вообще хоть что-то умеешь, кроме как на мальчиков пялиться? Последние слова падают в тишину, как камни. Уилл чувствует, как внутри что-то обрывается — не больно, а глухо, как падает что-то тяжёлое в воду. Он знает, что отец говорит это специально. Чтобы сделать больнее. Чтобы пробить броню. Иногда это работает. Уилл молчит. Он научился молчать лет в семь, когда мать только начала болеть, а отец уже начал пить. Тогда ещё можно было заплакать, и мать прижимала его к себе, гладила по голове и шептала: «Всё будет хорошо, мой маленький». Не было. А потом мать умерла. И плакать стало не перед кем. Молчание — единственное оружие, которое иногда работает. Иногда — потому что сегодня, например, оно не работает. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Отец встаёт. Тяжело, с хрустом в коленях — громким, как треск сухой ветки. Подходит вплотную. Пахнет от него перегаром, дешёвым табаком и ещё чем-то кислым — потом, немытой кожей, старой обидой. Уилл чувствует этот запах каждой клеткой. Отец выше его на голову. Шире в плечах. Руки — грубые, с обломанными ногтями, в мозолях. Уилл смотрит на эти руки и вспоминает, какими они были когда-то — он держал их, маленький, переходя дорогу. Теперь эти же руки оставляют синяки. — Я тебя спрашиваю: ты голубой или нет? Уилл поднимает глаза. Серые, уставшие, с тёмными кругами, которые не проходят уже года два. В них нет ни вызова, ни страха. Только пустота. Такая глубокая, что он сам иногда пугается её. — Я не знаю, пап, — говорит он, и это правда. Он действительно не знает. Ему нравился один мальчик в прошлом году. И одна девочка в начальной школе. А потом всё смешалось, и он перестал понимать, где правда, а где просто желание быть кому-то нужным. Отец бьёт. Открытой ладонью, но с такой силой, что Уилла отбрасывает к холодильнику. Голова ударяется о ручку. Перед глазами плывут белые искры, потом красные, потом снова белые. Ухо закладывает. Во рту — металлический привкус. Уилл инстинктивно проводит языком по губе — разбита. Кровь тёплая, солёная, течёт по подбородку, капает на серую толстовку. — Не смей называть меня папой, — цедит отец, нависая сверху. — Ты позоришь мою фамилию. Ты не сын мне, ты — ошибка. Мусор. Неудачник, как и твой братец. Уилл не плачет. Он давно разучился плакать. Глаза сухие, но внутри что-то трещит, как старая деревяшка, которую переломили пополам. Он стоит, прижавшись спиной к холодильнику, и чувствует, как вибрирует мотор — ровно, успокаивающе. Холодильник работает. Отец дышит. Уилл тоже дышит. Мир продолжается, и это самое больное. — Убирайся с глаз моих, — говорит отец, отворачиваясь. Садится на стул, тяжело, как мешок с песком. Наливает из новой бутылки — когда успел открыть? — залпом пьёт, не закусывая. — И чтоб к вечеру дом блестел, понял? Полы помыл, посуду, кухню. А то вылетишь на улицу, как прошлогодний мусор. Я не шучу. Уилл не отвечает. Поворачивается и идёт. Не бегом — медленно, держась за стену. Кровь всё ещё течёт, но уже медленнее — запекается на губе, становится липкой. Уилл не вытирает. Пусть. В коридоре он останавливается на секунду. Смотрит на дверь в комнату Джонатана. Та заколочена. Отец забил её досками через три дня после похорон — длинными, грубыми, рваными. Между досками видна щель. Иногда Уилл прижимается к ней глазом и пытается разглядеть что-то внутри. Тень кровати. Край плаката. Пыль на полу. Запах брата давно выветрился, но Уиллу кажется, что он всё ещё там — сладковатый, травяной, с ноткой дешёвого табака, который Джонатан курил, прячась от отца. «Нечего память разводить, он был отбросом», — сказал отец, когда забивал последнюю доску. Уилл стоял в двух шагах и смотрел. Молчал. Отец обернулся, посмотрел на него, сплюнул и ушёл. Уилл закрывается в своей комнате. Замок сломан уже лет пять, но дверь можно подпереть стулом. Он подпирает. Садится на пол у стены, поджав колени к груди. Толстовка промокла от крови. Он смотрит на тёмное пятно и думает, что это не первое и не последнее. Из кармана он достаёт старое фото. Края потрёпаны, на сгибе белая полоска — бумага почти стёрлась. На фото мать улыбается. Ей тогда было тридцать, она выглядела на двадцать пять — светлые волосы, ясные глаза, родинка над губой. Она обнимает двух мальчишек — Уилла и Джонатана. Уиллу там четыре, он смеётся, показывает в камеру пальцем. Джонатану девять — он серьёзный, но в уголках губ прячется улыбка. Мать ещё здорова. Щёки розовые, дыхание ровное. Отец ещё не пил — он стоит за кадром, потому что всегда ненавидел фотографироваться. Уилл проводит пальцем по лицу матери. — Мам, — шепчет он в пустоту. Голос ломается на середине слова. — Что мне делать? Никто не отвечает. Фото молчит. Стены молчат. Только где-то в соседней квартире начинают лаять собаки — противно, на одной ноте, заливисто и зло. Может, им тоже больно. Может, они просто скучают по хозяину, который ушёл и не вернулся. Уилл закрывает глаза. Он пытается представить, что он где-то далеко. В поле, где нет домов. В лесу, где нет дорог. В комнате, где нет запаха перегара. Где нет отца, нет школы, нет учителей, которые делают вид, что не замечают синяков. Где нет этой липкой, давящей тишины, в которой кричать бесполезно. Не получается. Вместо поля он видит кухню. Вместо леса — коридор. Вместо тишины — голос отца, который набатом бьёт в висках: «Ты ошибка, мусор, неудачник». Он засыпает так — на полу, с фотографией в руке, с поджатыми коленями, с разбитой губой, которая уже перестала болеть. Засыпает, потому что тело берёт своё, даже когда мозг сопротивляется. И во сне снова приходит Джонатан. В этот раз он не стоит в дверях. Он садится рядом, на грязный ковёр, так же поджав колени. Он выглядит как в последний год — худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, с обкусанными губами. Но улыбается той самой улыбкой — кривой, тёплой, настоящей. — Ты держись, — говорит Джонатан. Голос тихий, как шорох. — Я не смог, а ты попробуй. Ладно? Уилл хочет ответить. Хочет спросить: «Как? Как держаться, когда не за что?». Хочет закричать: «Ты ушёл, ты бросил меня, ты обещал, что всё будет хорошо!». Но во рту сухо, и язык не слушается. Джонатан протягивает руку. Уилл тянется к нему — и просыпается. За окном уже серо и холодно. Седое утро пробивается сквозь грязное стекло, ложится на пол жёлтыми пятнами. Под дверью отца громыхает телевизор — какой-то старый боевик с выстрелами и криками. Уилл всё ещё сидит на полу. Фото выпало из руки и лежит лицом вверх. Мать улыбается. Джонатан смотрит серьёзно. Уилл смотрит на них минуту, потом аккуратно складывает фото и прячет обратно в карман. Он не знает, что сегодня ночью пойдёт на кладбище. Не знает, что впервые увидит чёрного пса с жёлтыми глазами. Не знает, что тени за порогом — это не просто метафора. Он просто встаёт, морщась от боли в боку, и идёт мыть полы. Потому что если не вымыть, отец побьёт снова. А он устал. Он так устал.