ГЛАВА 2. ЧЁРНЫЙ ПЁС

День тянется медленно, как патока, которую Уилл однажды пробовал в детстве у бабушки — липкую, тяжёлую, почти несъедобную. Он моет полы. Сначала на кухне — смывает засохшую водку с клеёнки, трёт пятна, которых не видно, потому что если не тереть, отец найдёт к чему придраться. Потом в коридоре. Потом в своей комнате, хотя там мыть нечего — только пыль и старая грязь, которую уже не отскрести. Вода в ведре становится серой, потом почти чёрной. Уилл смотрит на неё и думает, что внутри него, наверное, такая же — мутная, тяжёлая, без единого проблеска света. Отец выходит из кухни только один раз — за новой бутылкой, которую припрятал в тумбочке. Проходит мимо Уилла, не глядя. Останавливается на секунду, будто хочет что-то сказать, но вместо этого сплёвывает на пол и уходит. Уилл вытирает плевок тряпкой. Безразлично. Как робот. К вечеру руки ноют. Спина болит от постоянных наклонов. Синяк на левом боку пульсирует в такт сердцу. Уилл не ест — даже не потому, что нет сил готовить, а потому что желудок сжался в тугой комок и не требует ничего, кроме тишины. Он садится на кровать, смотрит в окно. За стеклом темнеет. Сначала небо становится серым, потом фиолетовым, потом чёрным. Фонари зажигаются с опозданием, как будто город тоже устал и не хочет светить. Уилл думает о Джонатане. Не о том, каким он стал в конце — худым, нервным, с дрожащими руками и пустыми глазами. А о том, каким был раньше. Как они вместе строили крепость из одеял в гостиной. Как Джонатан учил его кататься на велосипеде — бежал сзади, держал за седло, кричал: «Давай, мелкий, у тебя получится!». Как читал ему на ночь, когда мать уже не могла — голос у Джонатана был низкий, спокойный, от него хотелось спать. А потом Джонатан нашёл друзей. А потом — травку. А потом — что-то потяжелее. А потом — игла. Уилл не был на похоронах. Отец не взял. Сказал: «Нечего тебе там делать, только позориться». Уилл сидел дома один, слушал, как за окном идёт дождь, и смотрел на заколоченную дверь брата. Ему казалось, что если очень сильно захотеть, Джонатан выйдет. Улыбнётся своей кривой улыбкой. Скажет: «Шутка, мелкий. Я здесь». Не вышел. Уилл встаёт с кровати. Ноги несут его сами. Он не думает, куда идёт — просто надевает старую куртку, застёгивается до самого горла, суёт руки в карманы. Выходит в коридор. Останавливается у двери отца. Оттуда доносится храп — громкий, неровный, с присвистом. Отец уснул прямо за столом, не дойдя до кровати. Уилл знает, что завтра тот проснётся с головной болью и злостью. И ударит снова. За то, что Уилл не вымыл то, что не просили. За то, что дышит. За то, что существует. Уилл открывает входную дверь. Та скрипит — старая, рассохшаяся, с облупившейся краской. На лестничной клетке темно. Лампочка перегорела ещё месяц назад, и никто не вызывал электрика. Уилл спускается вниз, держась за перила. На втором этаже пахнет кошками — соседка кормит бездомных прямо на лестнице. На первом — сыростью и мочой. Улица встречает его холодом. Ветер резкий, колючий, забирается под куртку, леденит спину. Уилл не застёгивается — всё равно уже замёрз. Он идёт к кладбищу, не выбирая дороги. Ноги помнят путь лучше, чем голова. Город спит. В окнах редких домов горит свет — кто-то смотрит телевизор, кто-то читает, кто-то просто сидит и ждёт, как и он. Уилл проходит мимо круглосуточного ларька, где продавец дремлет за прилавком. Мимо школы, где завтра его снова будут спрашивать, почему он не сделал домашнее задание. Мимо парка, где они с Джонатаном когда-то кормили голубей. Кладбище начинается неожиданно — за поворотом, за старым кирпичным забором с облупившейся краской. Ворота открыты. Они всегда открыты — здесь нет замков, потому что брать с мёртвых нечего. Уилл проходит внутрь, и тишина становится другой. Не городской — приглушённой, с пробками в ушах. Даже ветер здесь звучит иначе — не воет, а шепчет. Дорожки посыпаны гравием, который хрустит под ногами. Уилл идёт медленно, между старыми памятниками и свежими могилами. Некоторые кресты покосились, другие — новые, с фотографиями, которые ещё не успели выцвести. Уилл не смотрит на них. Он знает, куда идёт. Могила Джонатана в дальнем конце, почти у самой стены. Отец выбрал самое дешёвое место — не потому, что не было денег, а потому что «не заслужил». Надгробие простое — серая плита, имя, даты. Ни цветов, ни венков. Уилл приносил цветы в первый месяц, пока не понял, что они всё равно вянут и их убирают могильщики. Он садится на холодную землю, поджав колени к груди. Трава жёсткая, колючая, пробивается сквозь джинсы. Пахнет сыростью, землёй и чем-то сладковатым — может, цветы с соседней могилы. — Привет, Джон, — тихо говорит Уилл. — Я снова пришёл. Молчание. Плита не отвечает. — У меня всё плохо, — продолжает Уилл. Голос ровный, без надрыва. — Отец злится. В школе спрашивают, почему я худой. Я не знаю, что им сказать. Скажешь правду — они позвонят куда-нибудь, а потом отец меня убьёт. Не в смысле — побьёт. В смысле — убьёт. Я думаю, он способен. Ветер шевелит сухую траву. Где-то вдалеке ухает сова. — Ты обещал, что не уйдёшь, — Уилл смотрит на плиту, не моргая. — Помнишь? Ты сказал: «Я никогда тебя не брошу». А потом бросил. Нашёл своих дружков. А я остался один. Он замолкает. В горле встаёт ком, но Уилл не позволяет себе заплакать. Он давно решил, что не будет плакать на могиле брата. Джонатан не любил слёз. Когда они были маленькими и Уилл падал с качелей, Джонатан не говорил «не плачь». Он говорил: «Давай, вставай. Покажи им, какой ты сильный». — Я хочу к тебе, — шепчет Уилл. — Не знаю, как. Но хочу. И в этот момент он чувствует это. Взгляд. Не просто чей-то взгляд — тяжёлый, давящий, как будто кто-то положил ему на плечи мешок с песком. Волосы на затылке шевелятся. Уилл замирает. Он не оборачивается — боится. Что-то внутри, древнее, животное, кричит: не смотри, беги. Но ноги не слушаются. Он медленно поворачивает голову. За деревьями, метрах в пятнадцати, стоит пёс. Огромный. Чёрный, как сама ночь. Таким чёрным не бывает обычная шерсть — это цвет отсутствия света, цвет дыры, в которую проваливается всё, даже воздух. Пёс не двигается. Он сидит на задних лапах, но кажется, что его рост всё равно выше человеческого. Глаза — жёлтые. Не желтоватые, не золотистые, а именно жёлтые — как фары дальнего света, как серные огни в преисподней. Они горят в темноте, не мигая. Уилл не дышит. Он смотрит на пса, и пёс смотрит на него. Между ними — пятнадцать метров холодной земли и тишина, такая плотная, что можно резать ножом. Пёс не рычит. Не скалится. Не делает ни одного движения. Он просто есть. И этого достаточно, чтобы Уилла затошнило от страха. Это не обычная собака. Уилл знает это так же точно, как знает своё имя. Обычные собаки не выглядят так, будто они пришли из другого мира. У них есть дыхание, есть запах, есть тепло. А этот пёс — он как трещина в реальности. Как будто кто-то разорвал ткань мира, и оттуда выглядывает что-то древнее, голодное, терпеливое. Уилл сидит не двигаясь, наверное, минуту. Или час. Он потерял счёт времени. Пёс не приближается, но и не уходит. Он просто ждёт. — Чего тебе? — шепчет Уилл, и голос его срывается на писк. Пёс моргает. Один раз. Медленно, как будто делает одолжение. И в этом моргании Уиллу чудится что-то почти человеческое — понимание. Пёс знает. Знает, зачем Уилл пришёл на кладбище. Знает, что он думает о смерти. Знает, что внутри него пустота, которую не заполнить ничем. И ему всё равно. Уилл встаёт. Ноги дрожат. Он делает шаг назад, спотыкается о корень дерева, падает на спину. Больно ударяется копчиком. Пёс не двигается. Только смотрит. — Уходи, — говорит Уилл, уже громче. — Уходи! Чего тебе надо? Пёс молчит. Конечно, он молчит — он же пёс. Но в этой тишине больше угрозы, чем в любом рыке. Уилл поднимается. Разворачивается и бежит. Он не помнит, когда последний раз бегал так быстро — наверное, никогда. Ветки хлещут по лицу, гравий летит из-под ног. Он не смотрит, куда бежит — только вперёд, к воротам, к свету, к людям. За спиной нет звука шагов. Пёс не преследует — по крайней мере, так кажется. Но Уилл чувствует его взгляд даже спиной. Тяжёлый, давящий, неотступный. Он вылетает за ворота и бежит ещё два квартала, пока в лёгких не начинает гореть, а в боку не возникает острая боль. Останавливается у фонарного столба, хватается за него, дышит рвано, как загнанный зверь. Сердце колотится где-то в горле. Руки трясутся. На лбу — холодный пот, несмотря на ветер. Уилл оглядывается. Улица пуста. Ни пса, ни тени, ни жёлтых глаз. Он ждёт минуту. Две. Пять. Ничего. — Это мне показалось, — шепчет он себе. — Просто темно. Просто страшно. Просто... Он не заканчивает. Потому что не верит сам себе. Домой Уилл возвращается на ватных ногах. Поднимается по лестнице, открывает дверь, проходит в комнату. Отец всё ещё храпит. Уилл не включает свет — боится увидеть в окне чёрную тень. Он падает на кровать прямо в куртке и грязных ботинках. Закрывает глаза. Но не спит. Всю ночь он смотрит в потолок и слышит, как за окном воет ветер. Иногда ему кажется, что вой переходит в рык. Утром, когда начинает светать, Уилл наконец проваливается в тяжёлый сон без сновидений. А когда просыпается в девять, подходит к окну и замирает. На земле под окном — следы лап. Огромные. Глубокие, будто зверь весил не меньше тонны. Уилл смотрит на них пять минут. Потом закрывает шторы. И впервые за долгое время не выходит из комнаты даже под крики отца.