Эпилог

      Утро застало Флинса в состоянии, настолько ему непривычном, что он не сразу понял, что именно неправильно.       Он проснулся.       Не задремал на миг, не позволил себе несколько бессмысленных минут полусна, как случалось порой от скуки. Нет. Флинс и правда уснул. По-настоящему, глубоко.       Некоторое время он лежал неподвижно, глядя на блеклый молочный свет за окном, и смаковал это новое ощущение с необычайным интересом. Надо же. Столько лет сон оставался для него естественной привычкой мира, к которому он сам никогда не принадлежал. Но этой ночью тело, похоже, рассудило, что с него довольно, и без спроса взяло своё.       Последнее, что Флинс помнил, — жар сильных рук, заключивших его в кольцо, когда за окном уже светлело небо, и громкое биение сердца у самого уха.       — Встретимся позже. Не хочу, чтобы ты это видел, — поцелуй в висок.       Пальцами Флинс обхватил его запястье.       — Не прячься.       Варка поджал губы, нахмурившись. Снова обнял, уже крепче, теснее, а затем Флинса укрыло сонной пеленой.       В теле непривычно тянуло. Не боль, скорее память, оставшаяся под кожей, и эхо чужого напора. С заметной скованностью он медленно сел и перевёл взгляд на постель.       Комната хранила следы прошедшей ночи: сбитые простыни, одежда, оставленная там, где её настигла спешка, прохладный воздух, в котором ещё держались отголоски жара. Беспорядок выглядел откровенным до неприличия и выдавал всё, чему прежде здесь не было места.       Варка ушел. Это наблюдение неприятно кольнуло, но показалось закономерным. После случившегося ему, вероятно, нужно было побыть одному, выдохнуть, собрать обратно по кускам свой упрямый нрав.       Флинс провёл ладонью по простыне, сдвигая складки в одну сторону. Теперь он тоже мог быть с собой честен.       Варка заинтересовал его не ночью. И не в тот первый час, когда, едва став человеком, появился на пороге с растерянным выражением лица. Всё началось раньше. Наверное, ещё тогда, когда огромный белый волк, раненый, полуживой и полудикий, не пожелал принимать свой конец.       Поначалу Флинс лишь наблюдал за ним, дразнил, смещал почву под ногами, любуясь тем, как зверь ищет опору и всё равно идёт напролом.       Эти маленькие издевательства были его привычкой. Удобным способом коснуться, не касаясь. Приблизиться, не признавая, что приблизился.       Но со временем из занятной случайности, разбавившей скуку, Варка обернулся существом, рядом с которым Флинс всё чаще ловил себя на мысли: хорошо, что он здесь.       Безобидная симпатия дала трещину в ту минуту, когда бывший рыцарь раскрыл правду о своем проклятии. Тогда же в груди шевельнулось чувство, столь низкое, что впору было отвернуться от себя.       Ему стало мучительно, стыдно радостно. Оттого, что сама судьба, искалечив Варку, почти насильно привела его в тот сумрачный мир, где обитал Флинс.       Он не стал оправдывать это чувство. Но именно оно позволило переступить через стены, которыми он сам отгородился.       Ночью он испытывал не столько Варку, сколько самого себя, с нарастающим изумлением обнаруживая, насколько ему нравятся чужой взгляд, откровенность, раздражение — и та настойчивость, с которой Варка пытался провоцировать в ответ. Нравится настолько, что мысль остановить это пришла слишком поздно и уже не показалась убедительной.       Теперь же, сидя в прохладном утреннем свете среди смятых простыней и следов чужого присутствия, он больше не мог притворяться, будто произошедшее было минутной слабостью.       Флинс тихо посмеялся над собой — столько лет старательно держал всё под контролем, чтобы в итоге сдаться без особого сопротивления.       Поднявшись с кровати, он снял бельё, аккуратно сложил на сгиб локтя и спустился вниз.       За ночь вода в бочках остыла, но это не имело значения. Флинс умылся, ополоснулся, долго смывая с кожи сладковатое послевкусие сна и чужих прикосновений. Оделся без спешки.       Потом занялся простынями. Холодная вода быстро мутнела, ткань тяжелела в руках, а грубое травяное мыло почти не пенилось на морозе. Работа была нехитрой и механической, поэтому не мешала наводить порядок в мыслях.       Когда со стиркой было покончено, Флинс вышел наружу.       Утро выдалось промозглым. Поздняя осень уже объяла лес до серой наготы, и подмороженная трава у башни побелела от инея. Белёсый свет едва просачивался сквозь низкое небо, а по земле ещё тянулся редкий туман, цепляясь за кочки и жухлые стебли.       Развесив мокрые простыни на старой бечёвке у стены, Флинс только тогда заметил его.       Волк лежал у края поляны, вытянувшись в заиндевевшей траве, и почти сливался с окружением. Лишь сверкающие голубые глаза и тёмный нос выдавали в бледном пятне живое.       Флинс тихо позвал:       — Варка.       Зверь дёрнул ухом, но не поднялся. Только перевёл взгляд, в котором, при всём его волчьем облике, человеческое теперь читалось до смешного ясно. Растерянность. Досада. И что-то ещё, совсем уж горестное.       Флинс подошёл и опустился рядом прямо на промёрзшую землю. Подтянув к себе колени, он уложил на них локти и посмотрел на лес. Тот стоял неподвижно. Где-то высоко в ветвях возились птицы.       Варка покосился на него.       — Ты рано встал, — заметил Флинс. — Или вовсе не спал?       Волк коротко фыркнул. Мол, какая разница.       Флинс не стал давить. Он не умел читать мысли, но нетрудно было предположить, что мучила Варку не одна лишь неловкость после близости. Так выглядело существо, зависшее между двумя версиями себя и не знавшее, какой из них принадлежать больше. Не всякий спокойно вынес бы жизнь, в которой человеческое доставалось по крупицам.       Сам Флинс не врал, когда говорил, что не видит больших различий между Варкой-человеком и Варкой-волком. Оба были слишком одинаково им, чтобы одна шкура вдруг делала его ближе, а другая — дальше. Какая разница, если от одного конкретного присутствия в башне становилось тепло, а от его отсутствия — пусто?       Флинс не был уверен, какие именно слова должен подобрать в сложившихся обстоятельствах. Не решился даже дотронуться до шерсти. В его затяжном существовании искренность давно покрылась пылью вынужденного молчания.       — Я хочу сказать тебе кое-что.       Варка поднял голову с земли и внимательно вгляделся в его лицо.       — Я долго считал уединение наиболее подходящим моей сути. В сопровождении душ, что успели стать дороги сердцу, мало приятного. — Флинс угрюмо посмотрел на свои сцепленные пальцы. — Смерть сама по себе не так страшна. Куда тяжелее то, что остаётся с нами по эту сторону.       Издав тихий звук, похожий на рокот, волк медленно сел. По тяжёлому взгляду Флинс понял, что сказанное отозвалось в нём.       — Я сам выбрал это место вдали ото всех. Одиночество стало привычным, и я, признаться, не задумывался, что скучаю по иному.       Он больше не смотрел на Варку. Смотрел на деревья, на хмурое небо, на то, как туман клубится между стволами. Так было проще — произносить важное туда, в пространство, не придавая словам лишней торжественности.       — Когда я нашёл тебя, то не ждал, что ты задержишься. Но ты не ушел, и внезапно это пришлось мне по душе. А со временем оказалось, что краткого присутствия уже недостаточно.       Варка застыл. Слова будто дошли до него не сразу. Сначала замерли где-то на полпути, а потом разом накрыли, требуя хоть какого-то выхода из тела. Он ударил хвостом по земле, но взгляда не отвел.       — И потому, когда ты рассказал о своём проклятии, я почувствовал облегчение. Твоя участь оказалась удобна моему желанию, — Флинс свёл брови, нахмурившись от того, как некрасиво вслух звучит его правда. — Это меня не красит.       Помолчав мгновение, продолжил:       — Если тебя вдруг до сих пор беспокоит мысль, что с рассветом ты стал для меня кем-то другим, оставь её. А если думаешь, что произошедшее ночью я считаю ошибкой, — голос Флинса стал серьёзнее, он повернулся и осёкся, в упор столкнувшись с обеспокоенным взглядом. — В самом деле? Это тебя тревожит?       Волк торопливо дернул головой, требуя немедленно закончить.       Флинс мысленно удивился. Из всей его нескладной исповеди Варку, похоже, по-настоящему мучило только одно.       — Я так не считаю, — строго ответил Флинс.       И добавил с привычной насмешкой:       — Если уж на то пошло, из нас двоих пьян был только ты. Так что это мне следовало беспоко…       Он не договорил. Варка резко подался вперёд, лизнул в щёку и тяжело, всем весом толкнул головой в висок, едва не уронив на землю обоих.       Флинс улыбнулся, обнял его за шею, зарылся пальцами в густую шерсть и прижался своим лбом к его.       — Не обольщайся. Я не так добр, как ты думаешь. Существа вроде меня бывают весьма жадны.       Варка довольно заворчал, прикрыв сверкающие глаза. Боднул его ещё раз, уже мягче, ласковее. И в этом простом, зверином жесте оказалось больше понимания, чем в любых прежде сказанных словах. На душе стало тихо.       — Пойдём внутрь, — шёпотом произнёс Флинс, не отстраняясь. — Холодно.       Лес понемногу просыпался, роняя в утреннюю тишину редкие звуки.       Башня ждала впереди, всё такая же разрушенная и пустая на вид. Но Флинс шагал к ней, наблюдая за белым волком, петляющим впереди, и грелся о мысль, что пустой она больше не будет.