VI

      Король был стар. За годы правления он не лишился ни чести, ни достоинства, не выжил из ума, как нередко случалось с государями под конец жизни. Он был обычным человеком, слишком долго нёсшим на себе бремя власти и понимавшим, что дни его сочтены.       Наследников после себя он не оставил. Предчувствуя скорый конец, король призвал к себе своих самых верных соратников: Варку, как магистра ордена, и Эроха, как советника, слишком долго стоявшего близ трона.       Тогда Варка впервые и услышал его последнюю волю.       Король не хотел передавать Мондштадт новому монарху. Хотел, чтобы после его смерти город остался свободным, без короны, но под защитой рыцарей и закона. Варка должен был удержать его от распада, а Эрох должен был блюсти порядок и служить голосом разума.       Несколько дней спустя у границ начали твориться странные вещи. Не иноземное вторжение, не настоящее бедствие, но достаточно тревожные знаки, чтобы по землям пополз недобрый слух. Из чащи стали выходить твари, каких люди прежде не видели. Редко, поодиночке, не нападая всерьёз. Без особого труда рыцари отбивали нечисть, Варка сам выезжал к дальним заставам и видел следы. Этого было мало, чтобы говорить о настоящей угрозе, но вполне достаточно, чтобы народ начал креститься на лес, перешёптываясь по ночам.       Тогда-то ко двору и явились ведьмы.       Они пришли вовремя.       Поведали, что это лишь начало. Что надвигается тьма, с которой не справятся верные стражи королевства. Что король должен позволить шабашу остаться при дворе, иначе Мондштадт погибнет. Эрох, прежде презиравший всё инаковое и колдовское, внезапно поддержал их. Заговорил о благоразумии, осторожности, перестраховке.       Варка не доверял незваным гостьям с первой же минуты. Но и сказать, что опасности нет, не мог. Она была. Его рыцари видели её своими глазами, он сам видел. Король, уже чувствовавший смерть за плечами, испугался за город, что был не готов остаться без прежней твёрдой руки в период неведомой смуты. Потому и ведьм не прогнал.       На какое-то время всё и впрямь стихло. Нападения прекратились, народ успокоился, решил, что ведьмины чары защитили землю. Только сам король начал угасать быстрее, чем следовало бы даже его возрасту. Слабел день ото дня, а при дворе становилось всё гуще от шёпота, странных советов и тех решений, что теперь проходили через Эроха.       Варка подозревал неладное. С ведьмами с самого начала было что-то дурное, но против решения государя он пойти не мог. А Эроху он доверял. Тот умел говорить правильно, смотреть прямо и изображать преданность так, что собственные сомнения начинали казаться подлостью.       Пока в руки Варке не попала записка.       Несколько строк, написанных с заметной спешкой. В них не было признания в полный голос, только намёк, обещание и расчёт. Монстры у границ были посланы не случайно. Эрох должен был сдержать некое слово, придя к власти. Королю осталось недолго.       Всё встало на места разом, с такой мерзкой и очевидной ясностью, что Варка ещё долго не мог отделаться от мысли: настоящее зло всё это время стояло близко и даже не носило капюшон. Не неведомая тьма, не колдовские чары, а самые обыкновенные человеческие честолюбие и жадность. Он сам позволил им дышать себе в лицо и улыбаться.       В ту же ночь магистр приказал схватить предателя и бросить в темницу для дальнейших разбирательств. Ведьмам в ту пору дорога на костёр была заказана безо всякого суда.       Варка стоял на площади, наблюдая, как разгорается пламя. Смотреть на казнь он не желал. Король в тот час находился на последнем издыхании, и его верному рыцарю требовалось оставаться подле. Проследив за надлежащим исполнением приговора, Варка уже собирался уйти, как внезапно встретился с пылающими ненавистью глазами. Одна из ведьм, та, что возглавляла шабаш, незаметно поманила его к себе.       И Варка двинулся навстречу, не осознавая тогда, чем именно для него обернётся посмертная ведьмина воля.       Её голос был тих и ласков, роняя последние слова, как доброе напутствие:       — Раз не учуял предательства под носом, так не допусти того впредь, став зверем. Чудовищем, чей след будет нести людям страх и чьё явление станет предвестьем беды. Пусть отшатнутся от тебя те, ради кого ты поднимал свой меч.       Той же ночью умер король. А к утру первый меч королевства уже не был человеком.       Варка подытожил, опрокинув в себя остатки настойки.       На протяжении всего рассказа Флинс слушал его с молчаливым вниманием, а затем тихо произнёс, нахмурившись:       — Я не усмотрел здесь вины. Только цену, которую с тебя взяли за чужую подлость.       Варка раздражённо мотнул головой и провёл ладонью по волосам.       — А я и не из тех, кто будет каяться за чужую злобу, — угрюмо проворчал он. — Но с самого начала чуял ведь, что дело дрянь. И всё равно позволил себя одурачить. Ошибка, послужившая уроком на остаток лет, — Варка криво усмехнулся. — Хотя, говоря по совести, сейчас мне до этой мудрости нет дела. Что случилось, то случилось.       Он не просил у Флинса ни понимания, ни сочувствия. Бывший рыцарь давно носил свой приговор как данность. Что толку-то теперь ворошить былое.       И тем не менее потревоженные воспоминания ощутимо подпортили настроение.       Некоторое время они пили молча. Бутылка успела опустеть больше чем наполовину. Настойка Флинса оказалась крепче, чем можно было предположить по её мирному травяному запаху. Варка, считавший себя человеком в этих вопросах опытным и достойным уважения, уже чувствовал, как опьянение обстоятельно ударяет в голову. Не настолько, чтобы взор поплыл, но достаточно, чтобы плечи стали лёгкими, язык — свободным, а мысли — чуть менее послушными.       Флинс же, казалось, пил исключительно из вежливости. Во всяком случае, по его спокойному лицу и ясному взгляду нельзя было заподозрить, что в чарке у него не вода. Вот уж кто точно был жуликом.       Сквозь тёмную пузатую бутылку Варка посмотрел на огонь в печи и хмыкнул себе под нос, насильно прогоняя тоску — к утру от этой человеческой лёгкости не останется ничего. Он не боялся нового дня, закономерность его плавучего состояния уже въелась в жилы. Просто слишком давно с ним не случалось такого — приятной беседы под потреск печи, добротной выпивки и человека, к которому хотелось тянуться сильнее, чем следовало в его положении.       Варка поднял блестящий взгляд на Флинса и не удержался от смешка. Тот сидел напротив с прямой спиной, церемонно расправленными плечами и всё равно умудрялся выглядеть расслабленным и домашним. Задумчиво покачивая свою чашу в пальцах, он не нарушал молчания. Не то размышлял о своём, не то позволял Варке выдохнуть после долгого пересказа.       Очередной глоток ошпарил горло, а после Варка решительно оборвал тишину:       — Слушай-ка, так не пойдёт. Я перед тобой, считай, душу вывернул, — он ткнул в сторону Флинса, не особенно заботясь о точности жеста, — твоя очередь.       — В моей жизни нет ничего интересного.       — Уж это я сам решу. Судьба у тебя такая, что, на первый взгляд, и врагу не пожелаешь. Живёшь один на развалинах, не спишь, не ешь, покойников стережёшь, по лесу бродишь, будто сам дух неприкаянный.       Флинс скромно улыбнулся.       — Боюсь, ты сильно романтизируешь чужую скуку.       Он неторопливо провёл большим пальцем по краю чаши. Спокойствие в этом жесте раздражало любопытство так же, как и уклончивость его фраз.       Отвечать по существу Флинс не спешил. Варка прищурился. Тёплой волной плеснул под рёбра хмель, делая его одновременно расслабленнее и упрямее.       — Это секрет?       — Вовсе нет.       — Тогда не юли.       — Что именно ты желаешь знать?       — Начни с простого. Чем бы сам был не прочь поделиться.       На этот раз Флинс помолчал чуть дольше.       — Ранее ты спрашивал о моих манерах, — произнёс он наконец. — Скажем так: мир, к которому я принадлежал изначально, давно исчез. Потом мне довелось долгое время жить среди тех, кто ценил роскошь, власть, изящество речи, богатые наряды и хорошее вино.       И умолк, вероятно решив, что на сегодня информации достаточно. Что ж, по правде, Варка мог бы не узнать и этого. Он кивнул, принимая сдержанный ответ.       — Я повидал таких немало. Все как один чванливые и гладкие, не видящие дальше собственного носа, — он осёкся и, нахмурившись, добавил: — Но ты не такой.       Флинс склонил голову, в его глазах мелькнуло веселье.       — Неужели?       — Совсем нет. У меня было время присмотреться. Ты добрый и терпеливый. И руки у тебя нежные.       На последних словах Варка понял, насколько неосторожно это, должно быть, прозвучало. Но отступать было поздно, да и алкоголь в крови не располагал к отступлению, зато к откровенности — весьма.       Мгновение помолчав, добавил уже с шальной улыбкой:       — И красивый совершенно бессовестно. Глаз не оторвать.       Флинс тихо рассмеялся.       — Кажется, хмель сделал тебя куда свободнее.       Варка ухмыльнулся шире.       — Недооцениваешь мою выдержку. Я бы и без твоей настойки это сказал. Но вообще, я честно пьянею, — сообщил он с упрёком. — А ты будто и не пил вовсе.       Флинс благодушно пояснил:       — Алкоголь действует на меня иначе, чем на людей.       Варка цокнул языком.       — Досадно. Выходит, ты лишён самого полезного свойства выпивки.       — Чрезмерной откровенности?       — Разрешения на глупости.       — Глупости? — слегка подавшись вперёд, Флинс сложил руки на столе и вскинул брови.       Варка с охотой отзеркалил его движение.       — Да. Простые такие, которые можно вспоминать спустя дни и годы, когда накатывает особая хандра. Меня, порой, только это и греет холодными ночами, — он снова указал на собеседника пальцем. — А ты производишь впечатление человека, который не позволяет себе лишнего. Оттого и скука.       Флинс прищурился.       — Для зверя, вернувшего голос всего на одну ночь, ты распоряжаешься им весьма смело.       Приняв мягкий укол без возражений, Варка наполнил опустевшие чарки.       — Видишь? Это второе волшебное свойство выпивки.       Пару мгновений Флинс молча следил, как льётся настойка.       — Ты ошибаешься. За свою долгую жизнь я оступался достаточно.       — Да ну? Поделись.       Он снова не спешил. Вытянул руку и провёл ладонью по столу, стирая хлебные крошки. А затем произнёс то, от чего у Варки захватило дух:       — Оставим эти истории до следующего полнолуния.       Слова сорвались с его губ легко, как что-то незначительное, неважное. Но для проклятого рыцаря это стало слишком многим сразу: приглашением, принятием, ожиданием новой встречи.       Не отрывая пристального взгляда от Флинса, он твёрдо заявил:       — Я ведь приду.       — Приходи.       — И завтра приду.       Флинс кивнул.       — А, быть может, и не уйду никуда вовсе.       — Можешь воспользоваться моей постелью.       Варка едва не свалился со стула, так и замер с чаркой в руке.       — После стольких лет кровать наверняка должна показаться тебе милее жёсткого настила.       Пояснение оказалось недостаточным, чтобы сбить произведённый эффект — пьяный рассудок уже сделал своё чёрное дело, с готовностью ухватившись за двусмысленность. Слова угодили не туда, куда бы им следовало. В голове вспыхнуло мгновенное, жаркое и до неприличия ясное: «у тебя только одна кровать». Заинтересованно вскинулся волк, уступивший власть над телом, но не разумом.       — А ты? — вопрос прозвучал чересчур живо для простого беспокойства о том, где хозяин башни вознамерился скоротать ночь.       Но Флинс молчал.       Никакого смущения в нём не было и в помине. Он смотрел на Варку поверх своей чарки с едва заметной улыбкой, тронувшей уголок рта. Слишком хитрой, слишком знающей, чтобы счесть её случайной.       Вспомнилась купальня. Не свой нелепый побег и не первое желание коснуться, а именно тот короткий миг до, когда Флинс, нависнув над ним, смотрел в упор похожим взглядом. Будто знал больше, чем показывал, и лишь проверял чужие границы.       Варка вдруг понял: уже тогда его видели насквозь. Всего.       Пауза между ними стала плотнее. Казалось, Флинс намеренно тянул время, позволяя Варке сильнее увязнуть в своих крамольных размышлениях.       — Я не испытываю необходимости во сне, — мягко произнёс он. — Я буду в лесу. Башня в твоём распоряжении.       В груди всколыхнулся протест. Варка нахмурился.       — Зачем тебе уходить?       Флинс повёл плечами.       — Почему нет? У тебя есть ко мне какое-то дело?       Этот человек либо не понимал, что говорит оголодавшему по близости зверю в такой час, либо, напротив, понимал очень хорошо. Флинс вёл себя так, будто вовсе ни при чём, но не спешил ни отводить глаз, ни рассеивать странную атмосферу. С каждой секундой это раздражало лишь сильнее.       — Хах. Дело?       Интерес иного толка зрел в Варке уже не первые сутки, но до сих пор он держал себя в узде, тревожась о возможной реакции соседа, не различая границ дозволенного. Бывший рыцарь хватался за благоразумие, а Флинс будто намеренно толкал его в спину. Мерещилось ли ему? Казалось ли явью желаемое?       Но теперь убедить себя в чужой невинности было сложнее, чем принять на веру намеренную провокацию.       Варка мрачно усмехнулся.       — Опасный ты всё же человек. Голова от тебя кругом.       — Должно быть, дело в настойке.       В настойке.       Конечно.       — Не иначе как знак, что пора заканчивать, — Флинс медленно поднялся из-за стола.       Варка поднялся следом. Хмель и без того сделал своё дело, так что притворяться особенно не пришлось. И всё же, выпрямившись, он позволил себе качнуться.       — Похоже, выпивка оказалась крепче, чем ты ожидал.       — Вздор, — возразил Варка. — Я стою совершенно твёрдо.       И в подтверждение своих слов опасно пошатнулся вновь.       Флинс едва слышно вздохнул и шагнул навстречу. Варка ожидал, что тот, самое большее, удержит под локоть, как подобает вежливому хозяину, спасающему подвыпившего гостя от встречи с полом. Но Флинс в очередной раз выбил почву из-под ног, с готовностью нырнув под руку. Ладонь уверенно легла на спину между лопаток и придвинула к себе настолько близко, что алкоголь вмиг перестал быть единственной причиной опьянения.       Варка впервые осознал, насколько он выше и крупнее Флинса. Наклонив голову, он мог рассмотреть, как длинные ресницы отбрасывают на скулы дрожащие тени.       Хозяин башни взял фонарь и повёл его по старой винтовой лестнице. Наверху полуразрушенная постройка была теснее, потолок ниже, ступени круче. Блики от огня за стеклом дрожали под ногами, скользили по рукам, по лицу Флинса. Тот не комментировал откровенного разглядывания и держал гостя надёжно, без труда принимая на себя часть веса. Его ладонь через ткань рубахи казалась прохладной. Каждое совместное движение тел считывалось кожей особенно остро, ведь звериная шкура лишала этих ощущений надолго.       Локтем Флинс толкнул дверь спальни и аккуратно разорвал объятия. Пройдя вглубь, Варка осмотрелся. Комната была маленькой и тесной. Лунный свет лился через узкое окно, ложился на застеленную постель, на письменный стол и книжные полки сверху. Спальня казалась пустой, в меру обжитой, но по-своему уютной.       Варка обернулся на Флинса, застывшего у двери.       — Одного не пойму, чем же я заслужил столь щедрый приём? — спросил он с вызовом.       — Ты ведь сам сказал, что я добр и терпелив.       Взгляд впился в спокойное лицо, цепляясь, не желая отпускать тот нерв, который увертливый лис успел в нём затронуть.       — Ещё я сказал, что ты красив до неприличия.       В глазах Флинса вспыхнуло предупреждение. Короткое, хищное. И тут же спряталось под вежливую мягкость.       — Мне приятны твои слова. Я польщён.       Будучи прямолинейным и простым в своих желаниях, Варка больше всего на свете не терпел этих игр, в которых из него настойчиво пытались сделать дурака. Отступать он больше не намеревался, не добившись от Флинса ясности.       Потому прищурился и тихо произнёс вкрай бесстыжее:       — Ванна, выпивка, теперь кровать… могу ли я рассчитывать на ещё одну благодать этой ночью, добрый хозяин?       Флинс изменился в лице. Не замешательство, не смущение, не испуг — но выражение гораздо острее привычной невозмутимости.       Хорошо.       Варка хотел видеть именно это.       — Какое красноречие, — протянул Флинс, опасно сверкнув зубами в полумраке. — Сэр рыцарь, как я погляжу, разучился намекать тонко.       — Виноват. Чем глубже ночь, тем хуже мои манеры.       Зверь уже не просил, а требовал. А возможно, зверь был лишь удобным прикрытием его собственной жажды.       Варка шагнул навстречу. Флинс не отступил, чуть приподняв подбородок, внимательно отслеживая движение.       — Так что же? Не хочешь задержаться?       Хозяин башни склонил голову набок. Это движение вполне могло показаться ласковым, если бы не слишком проницательная насмешка в глазах.       — Не жадничай. Я уже позволил тебе больше, чем кому бы то ни было.       Варка не повёлся.       — А я, видимо, совсем обнаглел от твоей милости, ведь хочу попросить ещё.       — И впрямь такого наглеца в округе больше не сыскать.       — Тогда стоило бы перестать терпеть такое хамство.       — Стоило бы.       Варка хрипло рассмеялся и медленно подобрался совсем вплотную.       — Играешься. Нравится тебе?       На этот раз Флинс не стал изворачиваться.       — Признаюсь, лестно наблюдать, как ты держишься.       — Лестно, — повторил Варка, цокнув языком. — И только?       Взгляд Флинса застыл. В глубине его колдовских глаз притаилось что-то совсем уж гибельное.       — Не только.       Это и решило всё. Это тихое, в какой-то мере небрежное дозволение. Вероятно, Флинс уже знал, чем это закончится, и просто ожидал, пока Варка через расставленные капканы доберётся до главного.       Волк с воем сорвался, бросился вперёд, готовый вонзиться в манящую шею. Хотелось прижаться, уткнуться носом в кожу, ластиться, лизаться, тереться. Но сам Варка остался неподвижен, плотно сомкнув челюсть, натягивая поводок. Лишь спустя мучительно долгое мгновение тишины, в которой медленно тонул смысл произнесённых Флинсом слов, он стёр последний рубеж между ними. Протянув руку, осторожно забрал из пальцев мужчины фонарь и аккуратно поставил на пол.       А после — те малые крупицы терпения, что в нем ещё хранились, полетели к чертям.       Ладное тело удивительно правильно легло в ладони. Хозяин башни не был ни хрупким, ни слабым, и всё же одной рукой Варка бережно обнял его затылок, второй — тесно перехватил за талию, прежде чем прижать к себе. Губами поймал тихий выдох, сразу вовлекая в поцелуй, голодный и яростный.       Сначала Флинс принял его без сопротивления, как принимал все выходки до этого. Затем ответил. Раскрылись губы, язык скользнул навстречу умело, играючи, с откровенным намерением довести до грани, за которой Варка предельно чётко осознал: на этом он не остановится. Всё, что жгло его под рёбрами до сих пор, было лишь преддверием.       Взгляд застлала красная пелена.       Он глухо рыкнул, оторвавшись от влажных губ и вжал Флинса в распахнутую дверь всем телом. Прикоснулся к его лицу. Большой палец настойчиво приподнял подбородок, открывая изгиб горла. Варка наклонился, носом ведя вдоль тонкой шеи.       От Флинса не пахло ничем. Точнее, ничем человеческим. След, который он наконец смог поймать был не запахом даже — скорее ощущением, образом, как глубокая ночь: лунный свет, прохлада, влажная от росы трава под лапами и тишина, в которой всё живое замирает.       — Я возьму больше, если ты немедленно не вышвырнешь меня вон, — последнее предупреждение осело низким рокотом на коже.       Флинс лишь выдохнул, а в следующий момент с удивительной силой оттолкнул его, шагнув следом. Голубые глаза несогласно вспыхнули, и хозяин башни поймал этот взгляд своим — по-настоящему светящимся во мраке тесной спальни. Варка оторопел, завороженный невиданным прежде зрелищем.       Флинс… буквально сиял. Изнутри его прорвало холодным светом. Казалось, человеческий облик стал слишком условным для того, что пряталось под ним — нечто потустороннее, древнее и прекрасное проступило сквозь кожу Флинса так явственно, что у Варки по спине прошёл озноб. Как он раньше не понял, что рядом с ним по лесу бродит не проклятый дух и не угроза, а настоящее чудо, просто слишком дикое и редкое, чтобы попасть в чьи-либо руки?       Варка отступал шаг за шагом, не разрывая зрительного контакта, пока ноги не коснулись края постели.       — Сядь, — тихо произнёс Флинс.       Это не было приказом. Но и просьбой не было.       Варка послушался и только тогда понял, насколько сбилось его дыхание.       Флинс остался стоять перед ним. Ладонь коснулась горячей шеи, пальцы скользнули по линии челюсти. Приподняли лицо, заставляя сцепиться с пылающим взглядом плотнее. Варка выждал мгновение и протянул руку в ответ. Его ладонь легла на шею Флинса сзади, в волосы, и крепко сжала. Тот не возразил, чуть склонил голову, подстраиваясь. Длинные пряди шёлковой стеной отрезали их от остальной комнаты.       Остались только глаза.       — Об этих глупостях ты говорил? — неожиданно серьёзно спросил Флинс, продолжая удерживать его за подбородок.       — Нет, — тем же тоном отозвался Варка. — Это не глупости.       — Разве? А как по мне весьма опрометчиво предаваться страсти с тем, кого даже не знаешь по-настоящему.       — Плевать. Я намерен это исправить.       Уголок губ Флинса дрогнул.       — Вот как…       Пальцы неторопливо скользнули вдоль мощной шеи к вороту рубахи. Ослабили шнурок, отвели в сторону ткань, открывая старый шрам поперёк ключицы. Когда Флинс задержался на нём, внутри что-то коротко, зло дёрнулось. Варка рывком стащил с себя верх, обнажая торс, с вызовом, мол смотри, любуйся.       — Твоё тело помнит многое.       Кончики пальцев невесомо прошлись по широким плечам, по крепкой груди, по шраму под сердцем — тому самому, что остался от арбалетного болта. Дыхание участилось, Варка отклонился назад, сильнее подставляясь под прикосновения. Сжал челюсть, сдерживая звуки, но взгляд, потемневший и влажный, не отпускал тонкую руку из поля зрения ни на миг.       Флинс провёл по шраму медленно, задумчиво, но теперь в этом касании не было ничего врачебного. Внезапно пальцы сменились ладонью. Флинс надавил на зажившую рану уверенно и горячо.       — Здесь — момент нашей встречи.       Варка почти задохнулся, испытывая болезненное блаженство.       Он резко выпрямился, несдержанно схватил Флинса за талию и дёрнул на себя, но в последний момент ослабил давление и бережно отгладил бока, как бы извиняясь.       — Снимай, — потребовал он хрипло.       Флинс поднял взгляд.       — Что именно?       — Всё. Снимай всё.       Пауза.       Потом тихий выдох, похожий на смех, и руки потянулись к застёжкам. Флинс раздевался без спешки, без жеманства, казалось, даже не думая о том, какое действие это производит на другого. Словно оставался наедине с собой, его тело принадлежало только ему, и он не собирался делать из этого зрелище. Но это же и было горячее любого намеренного соблазна.       Варка смотрел, не отрываясь.       Флинс не остановился, даже когда пальцы дошли до края нижних одежд, и с тем же невозмутимым достоинством освободился от исподнего.       Перед возбужденным взором предстала бледная кожа, острые ключицы, широкий разлёт плеч. Тело, в котором не было тяжеловесной мощи, как в самом Варке, но была вытянутая, жилистая крепость и опасная лёгкость движений.       Смотреть издали стало невыносимо. Руки вновь стиснули талию, подтянув Флинса к себе, и тому пришлось опереться коленом на постель между его широко расставленных бёдер, вжимаясь в затвердевший пах.       С подавленным стоном Варка подтянулся, нападая на мягкие губы. Поцелуй вышел жёстче, чем первый и уже не имел ничего общего ни с осторожностью, ни с терпением. Флинс поддался не сразу — секунду снова дразнил, улыбаясь, потом всё же открылся. Языком Варка прошёлся по нижней губе, скользнул к подбородку, шее, чередуя страстные поцелуи с обстоятельным вылизыванием фарфоровой кожи. В молчаливом поощрении Флинс погладил пальцами его затылок, собирая волосы в кулак.       Варка целовал беспорядочно, жадно, ниже и ниже, вдоль ключиц, по груди, по рёбрам. Руки искали нового касания, стискивали, гладили, ногтями безостановочно впивались в кожу.       Утягивая Флинса за собой, Варка откинулся на спину. Хозяин башни уверенно навис сверху, сдавив коленями бока, наклонился и поцеловал уже сам — слишком медленно. Возвращая темп, намеренно сбивая горячку, заменяя её чем-то плотнее и устойчивее.       Флинс был везде, куда ни посмотри — в каждом касании, в каждом дыхании, от которого сердце сгорало заживо. Он походил на наваждение. Обнажённый, лишь с лунным светом на коже, он смотрел на Варку в упор с откровенной, лисьей бессовестностью, и от этого совсем вело. Флинс целовал глубоко и мокро, переплетал их языки в каком-то неведомом ритуальном танце. Брал его ладони в свои и вёл по голому телу, указывая верный путь.       Так, наверное, и утаскивают в омут. Ещё в самую первую встречу Варка, чёрт возьми, был прав, разглядев в нём существо, несущее погибель.       И теперь он тонул.       С каждым новым движением, с каждым дозволением его голод только рос. Сначала хватало самого права остаться рядом. Потом — права коснуться. Потом — права на близость. Стоило получить одно, как следом хотелось большего. Пока он нос к носу не столкнулся с мыслью: он хочет обладать им целиком, абсолютно, безраздельно. Присвоить. Забрать сердце. Заклеймить тело, чтобы на Флинсе не осталось ни клочка, который не помнил бы его рук, рта, дыхания. Будто он мог взять всё и не остаться должным, когда предложить взамен было нечего.       Дальше Варка себе думать не позволил. И без чужого ответа знал, как нелепо выглядит со стороны — проклятый, большую часть времени зверь, человек только урывками…       Но Флинс не отталкивал, не сомневался. И слишком просто оказалось предположить, что для него эта ночь не значит и вполовину того, что значит для самого Варки. Он разозлился. Не на Флинса — на себя, на собственную жадность, на то, как быстро он успел захотеть больше, чем ему кто-либо обещал.       Варка настойчиво потянулся за губами, когда Флинс начал отстраняться. И получил в ответ уверенное давление ладони в грудь.       — Тихо.       — Я тихо.       — Ты рычишь.       Варка раздраженно мотнул головой, заталкивая подальше проклятые мысли.       — О чем ты думаешь?       — О тебе.       Флинс усмехнулся. Ладонью скользнул по груди, спустился к краю штанов, из которых всё уже давно рвалось наружу. Пальцы легко очертили твёрдые контуры, закованные в лён, неспешно развязали шнурок, стянули пояс, обнажая лишь наполовину. Слегка двинув корпусом Флинс, разрешил их коже на миг соприкоснуться.       Варка зажмурился, глухо застонав.       — Да ты издеваешься.       Он обхватил бёдра Флинса, скользнул выше, стиснув ягодицы, и прижал к себе резко, вплотную, без возможности отстраниться. Так, чтобы несносный искуситель как следует прочувствовал каждый сантиметр его нужды. Флинс тоже был возбуждён и не воспротивился. Лишь в темноте мелькнула тонкая улыбка, и снова качнулись бёдра, уже смелее притираясь к полуобнажённому члену.       «Мать честная…»       Варка рыкнул, вскинулся и в одно движение опрокинул Флинса на постель. Чёртовы штаны он стянул уже не думая. Тут же лёг рядом, утягивая мужчину на бок, спиной к своей груди. Рука сомкнулась поперёк тела, обхватила шею, не позволяя больше отстраниться.       Каменное возбуждение прижалось вплотную к изгибу нежных ягодиц.       От нетерпения трясло. Он хотел большего. Немедленно. Сию секунду. Но ломать Флинса своей жадностью он не собирался.       Сплюнув на ладонь, твёрдо произнес куда-то в шею:       — Сожми бёдра.       Флинс подчинился без слов. До сих пор дразнил, держал на расстоянии, не давая сорваться, а теперь вдруг принял его тон, его команду, его желание. От этой внезапной уступчивости по венам разлилась новая доза жара.       Варка сжал любовника тесно, дико. Он чувствовал каждый мускул его тела, каждый изгиб и впадину. Чувствовал, как участилось дыхание Флинса, как тяжело поднималась и опадала грудная клетка, прерываясь в предвкушении.       Пальцы скользнули по чёткой линии живота, обвели острый выступ тазовой кости, прежде чем опуститься ниже, обхватывая член и одновременно проникая в тугое пространство между плотно сомкнутых бёдер.       Варка не сдержал низкого стона, голос Флинса сбился следом. Прошившее позвоночник удовольствие оказалось настолько грубым, горячим и злым в своей потребности, что бывший рыцарь едва не выругался вслух. Но он только сильнее стиснул зубы.       Губами коснулся уха Флинса.       — Хорошо? — спросил он хрипло и прикусил чувствительную кожу на шее.       Флинс выдохнул громче прежнего, запрокинул голову назад, касаясь виском щеки.       — Да. Продолжай.       И Варка продолжил.       Стоило лишь ощутить как Флинс откровенно выгнулся навстречу, и ровный темп ускользнул из рук, сорвался в резкие, лихорадочные удары кожи о кожу. В горле рос и ширился глухой гул. Варка двигался свирепо, сильнее вбиваясь в тесноту, взмокшую от пота и собственного возбуждения. Его ладонь на чужом члене ускорилась в такт яростным толчкам.       Внутри поднималось жестокое, одержимое «мало, мало, мало». Хотелось больше, глубже, плотнее, не оставляя между ними ни миллиметра воздуха, пока у Флинса не останется даже намека на мысль о том, чтобы ускользнуть. Но тот и не собирался. Наоборот, перехватил руку Варки поверх пальцев, задавая более внятный темп, вторую завёл назад и сжал пальцами пшеничные волосы. Жест был сильный, даже болезненный, совсем не беспомощный. Его послушность оказалась временной подачкой. Флинс не собирался отдавать весь контроль без остатка — направлял и удерживал так, как хотелось ему.       И от того Варку лишь сильнее несло. Обычный жар давно остался позади. Все человеческие тормоза срывало один за другим. Он уже не пытался быть мягче, чем был. А Флинс не просил. Флинс срывался в его звериное безумие следом.       Грубым движением Варка разорвал крепкие объятья и перевернул его на живот, наваливаясь сверху. Всё произошло быстро, жёстко, на одном голом импульсе. Ткань, руки, дыхание, короткий сбой в пространстве — и вот уже Флинс лежал под ним, а Варка, не прерывая близости, продолжал доводить до исступления их обоих.       Натягивался жар, воздух пропитался запахом влажных тел. Бледные бёдра Флинса, покрасневшие от жестокого нападения, были самым непристойным зрелищем, что Варка когда-либо видел.       Последние мгновения смазались. Остались только отдельные удары восприятия: горячая кожа под ладонями, громкое дыхание, сбившийся ритм, то, как Флинс отвечал ему уже совсем не сдержанно, и собственное тело, наконец переставшее спорить с тем, чего требовало с самого начала.       С задушенным рыком Варка уткнулся носом в затылок Флинса, когда обжигающий оргазм обрушился на него. Он излился между сжатыми бёдрами, размазав тепло по коже, и каждая мышца в его теле содрогнулась от силы освобождения. Но он не позволил себе одуматься ни на миг. Влажной ладонью возобновил движения, ровные, точные, направленные только на чужое удовольствие.       Флинс был на грани. Варка приподнялся и свободной рукой сжал его ягодицу. Большим пальцем скользнул ко входу, ещё не проникая, но дразня, чувствуя, как тугие мышцы трепещут под прикосновением.       Хватило пары движений, чтобы Флинс последовал за ним, и, вздрогнув всем телом, затих на смятых простынях.       Варка рухнул на постель. Некоторое время не двигался вовсе, тяжело дыша и всё ещё чувствуя под боком тепло Флинса.       Мысли возвращались медленно, как зрение после ослепляющего света, — сначала контуры, потом детали, потом всё то, что в сладострастном дурмане удерживать в голове было невозможным.       — Ты… в порядке?       Вышло тихо и виновато. Он слишком остро почувствовал насколько далеко зашёл. Насколько велика была разница между тем, чего Варка изначально хотел, и тем, что позволил себе взять.       — Да.       — Я мог быть груб и… — он осёкся, так и не найдя продолжения.       Не хотелось испортить момент неуместным беспокойством. Флинс был не из тех, чью выдержку следовало ставить под сомнение.       — Это не было проблемой.       В голосе не прозвучало ни снисхождения, ни желания успокоить.       — Не было?       Флинс промолчал, а потом с тонкой улыбкой произнёс:       — Можешь убедиться в этом ещё раз чуть позже. Ночь ещё не закончилась.       Вместо ответа Варка тихо фыркнул и сгрёб его в объятия, уткнулся лицом в шею и на миг замер так, будто одного этого права — держать его рядом — уже было достаточно.       Он мог бы спросить о другом. О том, что всё это значило для них обоих. Не спросил. Ведь для таких вопросов требовался голос потвёрже, чем тот, что был у него сейчас.       От мысли, что с рассветом он лишится голоса вовсе, Варка предпочёл отмахнуться.