Часть 1 – Дочь Аскалона

Солнце только начинало золотить вершины холмов, когда два всадника выехали из северных ворот Иерусалима. Внизу, в долине Кедрона, ещё лежали липкие утренние тени, но воздух уже обещал жаркий день. Копыта лошадей выбивали сухую пыль из каменистой тропы, и редкие колючие кусты маквиса цеплялись за стремена, словно пытались удержать охотников. Сокольничий с огромным кречетом на кожаной перчатке держался позади, на почтительном расстоянии, а немногочисленная свита растянулась цепочкой по склону, чтобы не спугнуть дичь в низине. Раймунд III, граф Триполи, ехал справа от короля, чуть придержав своего вороного жеребца. Его цепкий взгляд скользил по зарослям терновника, но мысли его были далеко от охоты. Балдуин, напротив, смотрел прямо перед собой, и его левая рука, ещё крепкая, ещё чувствовавшая поводья, слегка дрожала от напряжения – не от слабости, а от той внутренней вибрации, которая всегда охватывала его перед разговором, где нужно было выбирать слова тщательнее, чем стрелы. «Ваша мать уже говорила с патриархом», – произнёс Раймунд, не поворачивая головы. Его голос звучал ровно, почти лениво, но Балдуин знал, что под этой маской скрывается острый ум, просчитывающий каждый шаг на три хода вперёд. Ветер донёс запах сухой травы, разогретой земли, и король поморщился – не от запаха, а от темы, которую тот поднял. «Она всегда говорит с патриархом», – ответил Балдуин, и в его тоне прозвучала та усталая насмешка, которая появлялась у него, когда речь заходила о материнских интригах. Внизу, в ложбине, что-то хрустнуло – возможно, кабан, возможно, просто камень выскользнул из-под копыта одного из слуг. Сокольничий поднял руку с кречетом, но птица осталась неподвижной, нахохлившись, словно и ей не нравилось это утро. «Де Аскалон», – сказал Раймунд, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, которую он, тем не менее, выносил на обсуждение. Балдуин кивнул, чувствуя, как от этого короткого движения шею кольнула давняя боль – там, где кожа начинала сохнуть и трескаться, когда он слишком долго находился на солнце. «Старый род, – продолжил граф Триполи, – верный. Отец её, Гильом, сидит в Аскалоне тихо, не лезет. У него есть старший сын, Онфруа, скоро посвятят в рыцари. И мальчик помладше, слабый. А она...» – Раймунд сделал паузу, и Балдуин заметил, как граф бросил короткий взгляд в его сторону, словно оценивая, стоит ли продолжать. «Она единственная дочь между ними», – закончил король за него, и его голос прозвучал глухо, почти безразлично. Кречет вдруг расправил крылья, но тут же сложил их обратно – ложная тревога. «Ей шестнадцать», – добавил Балдуин, и эти слова повисли в горячем воздухе, как запах гари от далёкого костра. Он вспомнил, как мать вчера вечером, сидя у камина в его покоях, перечисляла достоинства невесты с таким видом, будто говорила о породистой кобыле. Здорова. Не крива. Род на примете. Никаких врагов. Отец не интриган. «Как и вам ваше Величество.» Сказал Раймунд и спустя пару минут добавил, – «Вы что-то о ней знаете?» – и этот вопрос был мягче, чем обычно, почти осторожным. Балдуин пожал плечом – жест, который ещё несколько лет назад давался ему легко, а теперь требовал усилия, потому что правая сторона тела уже начинала неметь. «Только то, что положено знать королю», – ответил он и поморщился от собственных слов. Ему не хотелось говорить о ней как о товаре – список имений, перечень родственников, оценка политической выгоды. Он вдруг с остротой понял, что ненавидит этот язык. Язык торга, где девицу взвешивают на весах, как мешок пшеницы. Балдуин выдохнул сквозь зубы. Тропа вывела их на гребень холма, откуда открывался вид на мертвенно-бледную гладь Мёртвого моря, далёкую и почти нереальную в мареве. Балдуин натянул поводья, и его конь послушно остановился, фыркая и перебирая копытами по камням. «Я не хочу этого, Раймунд», – сказал он вдруг, и в его голосе прорезалась та откровенность, которую он позволял себе только с этим человеком – с тем, кто был регентом, когда Балдуин был еще мальчиком. «Я умираю, – добавил он, и эти слова прозвучали просто, как констатация погоды, – и меня заставляют взять в жёны живую девушку, чтобы она сидела у моей постели и смотрела, как я разлагаюсь заживо». Граф Триполи молчал, и эта тишина была тяжелее любых возражений. «Она не знает, – сказал Балдуин, и его левая рука сжала луку седла так, что побелели костяшки. – Ничего не знает. Ей сказали: король выбирает тебя. А что король – больной проказой, который не дотянет до тридцати – об этом молчат. Её отец, может, догадывается, но он молчит, потому что отказаться нельзя. И она едет сюда, в Иерусалим, думая...» – он запнулся, не зная, что именно она может думать. Что ей шестнадцать. Что она, может быть, мечтала о муже, о детях, о том, чтобы править. А получит запах гниющей плоти, перевязанные пальцы и пустую брачную постель, где никто никого не тронет, потому что проказа не прощает близости. Кречет вдруг рванул с руки сокольничего, взмыл вверх, и его тень метнулась по камням, как предзнаменование. Внезапно внизу, в сухом русле, что-то хрустнуло громче, и на этот раз ошибки быть не могло – из зарослей терновника выметнулась тёмная туша, с изогнутыми клыками. Кабан ломанул в сторону Мёртвого моря, и его хрюканье прозвучало как хриплый вызов. Свита ожила – слуги закричали, сокольничий дёрнул поводья, но кречет уже не нужен был против такой дичи. Раймунд мгновенно натянул поводья, его вороной взвился на дыбы, и граф выругался сквозь зубы – не от страха, а от злости, что разговор прервали на полуслове. Балдуин, не говоря ни слова, пришпорил коня, и его левая рука, потянулась к луке седла, где висел короткий охотничий рог. Он не дунул в него – просто сжал, чувствуя холод металла сквозь перчатку, и посмотрел, как зверь уходит вниз, к каменистому склону, где его уже перехватывали загонщики с копьями. «Оставим его», – сказал Балдуин, и голос его прозвучал глухо, почти безразлично. Кабан скрылся в облаке пыли, и только треск кустов ещё несколько мгновений выдавал направление его бегства. Свита замерла в нерешительности, но король уже повернул коня обратно к гребню, и Раймунд, выдохнув сквозь зубы, последовал за ним. Тишина сгустилась снова, только где-то далеко, над морем, кружил оставленный без дела кречет, и его тень медленно ползла по бледной воде. «Саладин не будет ждать, пока мы тут охотимся», – сказал граф Триполи, и в его голосе прозвучала та жёсткая нота, которую Балдуин знал с детства – когда Раймунд говорил о войне, он не метал слов на ветер. Король кивнул, чувствуя, как жара давит на плечи. «Он ушёл в Египет, — ответил Балдуин, — собирает силы. Говорят, он строит флот в Александрии, хочет отрезать нам берег от Тира до Яффы». Раймунд помолчал, и его взгляд ушёл в сторону Аскалона – серой точки на горизонте, где сейчас, может быть, будущая королева не догадывалась, что её жизнь уже решили без неё. «Аскалон – это ключ, – сказал граф, и его голос стал тише, словно он боялся, что камни подслушают. – Если Саладин возьмёт его, он перережет южную дорогу. Ваша мать права в одном: невеста из Аскалона – это жест. Город увидит, что король помнит о них, что он не бросит их ради Галилеи». Балдуин усмехнулся – горько, безрадостно, так что уголки губ дрогнули. «Жест, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Я должен жениться, чтобы показать городу, что я о нём помню. А что я покажу ей, когда она войдёт в мою спальню?» Раймунд не ответил, и эта тишина была красноречивее любых слов. Внизу, на склоне, загонщики наконец настигли кабана – послышался хриплый визг, крики, удар копья, и потом всё стихло. Слуги засуетились вокруг туши, и ветер донёс запах свежей крови, смешанный с полынью и сухой землёй. Балдуин смотрел на это равнодушно, и его мысли были не об охоте. «Говорят, он передвигается быстро, – сказал он, возвращаясь к прерванной нити разговора. – Саладин. Его армия идёт к переправам через Иордан, к замку Бельвуар. Если он возьмёт его, то выйдет к Галилейскому морю». Раймунд кивнул на это, и его лицо стало жёстким, как старая кожа седла. «Тогда нам нужен будет Аскалон, – сказал он, – как плацдарм для удара с юга. И вам нужна жена, которая сможет говорить с этим городом, когда вас не станет». Последние слова повисли в воздухе, и Балдуин почувствовал, как они режут горло острее, чем любая правда. «Когда меня не станет», – повторил он, и в его голосе не было горечи – только усталая констатация, как если бы речь шла о смене времён года. «Я не хочу, чтобы она стала вдовой, даже не побывав женой», – сказал Балдуин, и эти слова прозвучали тихо, почти шёпотом, который ветер тут же унёс в сторону Мёртвого моря. Раймунд молчал, и только его вороной жеребец фыркал, перебирая копытами по раскалённым камням. Внизу, у подножия холма, слуги уже разделывали кабана, и их голоса звучали деловито и равнодушно, как будто ничего важнее этого вечера не происходило. Но Балдуин знал, что завтра приедет гонец из Аскалона. А послезавтра – ещё один. А через месяц в Иерусалим войдёт та, которую он не звал, но не мог отказаться.