Часть 2 – Дочь, которую отдали

Аскалон пахнет солью, рыбой и нагретой за день известкой. Этот запах въелся в шторы, в одежду, в кожу – Мерари уже не замечала его, как не замечают собственное дыхание. Вечер опустился на город тяжёлой бархатной синью, и в большом зале дома де Аскалон горели масляные лампы, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены. Длинный стол был накрыт небогато, но сытно – вчерашнее мясо, пресные лепёшки, оливки и кувшин с кислым вином, разбавленным водой. Мерари сидела между матерью и младшим братом Тибо, который ковырял ложкой в тарелке и хмурился, потому что не хотел есть. Её пепельные косы тяжело лежали на спине, скрытые ажурной сеткой из светлых нитей – мать сегодня сама заплетала её, молча и сосредоточенно, что уже само по себе было странно. Но Мерари не придала значения. Она думала о завтрашнем дне, о том, что нужно перебрать травы в кладовой, потому что мама жаловалась на боль в пояснице и просила ромашку. Обычные дела. Привычная тишина. Отец, Гильом де Аскалон, сидел во главе стола, и его пепельные, уже тронутые сединой волосы блестели в свете ламп. Он почти не смотрел на дочь – только один раз перехватил взгляд матери и тут же отвёл глаза. Рядом с ним расположился старший брат Онфруа, широкоплечий, с грубоватым лицом настоящего воина, который ещё не привык к мысли, что скоро его посвятят в рыцари. Онфруа пил вино большими глотками и молчал, что было на него не похоже. Обычно он отпускал плоские шутки и дразнил Мерари. Сегодня он не дразнил. Бабушка Луция, сухая и сварливая старуха, сидела на дальнем конце стола и что-то жевала беззубым ртом, но её маленькие цепкие глаза следили за каждым движением. Дядя Робер приехал из своего поместья, и это тоже было странно – он редко удостаивал их дом своим визитом. Мерари вдруг почувствовала, как в горле пересохло. Что-то висело в воздухе, тяжёлое и липкое, как та душная ночь перед прошлогодней бурей, когда сломало мачты у причала. Мать, Эсклармонда, первой нарушила молчание. Она положила свою мягкую, полноватую руку поверх руки дочери и сжала её – слишком сильно, не по-матерински, как будто боялась, что Мерари исчезнет, растворится в воздухе, если она не удержит её. «Дитя моё», – начала она, и голос её дрогнул, и этот дрожь Мерари услышала, но ещё не поняла, не сопоставила с той тревогой, что копилась внутри весь вечер. Отец кашлянул в кулак и посмотрел на стол, на свои большие жилистые руки, которые когда-то держали меч при Аскалоне, а теперь сжимали край скатерти так, что побелели костяшки. «Пришёл гонец из Иерусалима», – сказал он глухо, и эти слова упали на стол, как камни. Тибо перестал ковырять ложкой и поднял свои детские глаза на отца, ничего не понимая. А Мерари вдруг почувствовала, как где-то в груди, под рёбрами, что-то оборвалось – ещё до того, как отец договорил. «Ты выходишь замуж», – сказал Гильом, и это прозвучало не как поздравление, а как приговор, - «За короля». Он не добавил «Балдуина IV». Он не сказал «его величество». Он просто выдавил из себя эти слова, и они повисли в тишине зала, где единственным звуком осталось потрескивание масла в лампах. Мерари смотрела на отца и не узнавала его – этот сильный, молчаливый рыцарь, который никогда не лез выше своего места, сейчас выглядел старым и сломленным. Она перевела взгляд на мать – Эсклармонда плакала, беззвучно, и слёзы текли по её бледным щекам. Бабушка Луция заскребла ложкой по тарелке, громко и нарочито, как будто хотела показать, что всё это её не касается. Онфруа сжал кубок так, что побелели пальцы, и Мерари вдруг поняла, что они все знали. Знали. И молчали. Сколько? Может быть, неделю. Может быть, месяц. Пока она вставала по утрам, заплетала косы, перебирала ромашку для материнской поясницы – они уже торговали её жизнью за кухонным столом, за закрытыми дверями, и никто не сказал ей ни слова. «Вы скрывали от меня», – сказала Мерари, и её голос прозвучал ровно, без истерики, без крика. Она не спросила – она констатировала. Эсклармонда всхлипнула и зажала рот рукой. «Боялись, что ты сбежишь, – выдохнула она, – или откажешься. А отказаться нельзя, доченька. Нельзя». Мерари смотрела на неё, на эту мягкую, полноватую женщину, которая родила её в муках, которая каждое утро расчёсывала её пепельные волосы и целовала в лоб перед сном. И вдруг поняла, что не знает её. Не знает ни одного человека за этим столом. Тибо потянул её за рукав – широкий, струящийся рукав кремового платья, который падал до самых пальцев – и прошептал: «Мерари, а король злой?» Она не ответила. Она смотрела на отца. «Это честь», – сказала Луция своим скрипучим голосом, и в её тоне не было радости – была только сухая констатация, как будто речь шла о выгодной сделке на рынке. «Род де Аскалон давно на примете у короны. Ещё при покойном короле Амори хотели породниться, но тогда не сошлись. А теперь вот сошлось». Мерари не знала, что такое «сошлось». Она знала только, что в Иерусалиме живёт король, которому шестнадцать – столько же, сколько ей. Он разбил Саладина. Он молод. И он выбрал её. Или не он. Или мать его выбрала. Или патриарх. Или кто-то там, наверху, кто решает судьбы таких, как она, не спрашивая их мнения. «Он болен», – вдруг сказала мать, и в её голосе прозвучало что-то такое, от чего Мерари похолодела, – «Говорят, болен. Но мы не знаем чем. И ты не спрашивай, когда приедешь. Не спрашивай и не показывай, что боишься». Эсклармонда замолчала, и её мягкие пальцы снова сжали руку дочери, как будто она пыталась передать ей этим жестом то, что не могла сказать словами. Мерари почувствовала, как где-то под сердцем разливается холод – тот самый, который бывает перед дальней дорогой, когда не знаешь, вернёшься ли обратно. «Как скажете», – сказала она, и это слово далось ей тяжелее, чем любой крик или скандал, который от неё ждали. Отец поднял голову и посмотрел на неё – впервые за весь вечер. В его глазах было что-то похожее на благодарность, и это было отвратительнее любой лжи. Мать разрыдалась в голос. Бабушка Луция кивнула – коротко, одобрительно, как будто Мерари только что выиграла партию в шахматы. Онфруа встал из-за стола, не допив вино, и вышел во двор, громко хлопнув дверью. Тибо заплакал, потому что не понял, что происходит, но испугался взрослых слёз. А Мерари сидела прямая, как свеча, в своём кремовом платье с широкими рукавами, и смотрела на узорчатую ткань скатерти, где масляные пятна складывались в причудливые карты неведомых земель. Внутри не было ничего – ни страха, ни злости, ни надежды. Только пустота, в которой медленно, как в холодной воде, тонуло её детское представление о том, что замуж можно выйти по любви. Как родители. Как она мечтала. Она никому не говорила об этих мечтах – прятала их под подушкой, в темноте, где никто не увидит. А теперь они лежали перед ней на столе, мёртвые, как этот кабан, которого, говорят, завтра будут жарить во дворе Иерусалима. Эсклармонда зашептала что-то о выгоде – о том, что Мерари станет королевой, что у неё будут земли, что её дети будут носить корону. Бабушка поддакивала, перечисляя имена дальних родственников, которые когда-то породнились с графами и теперь живут в достатке. Мерари не слушала. Она смотрела на свои руки – бледные, с россыпью родинок, которые мать называла «печатью предков» – и думала о том, что этими руками ей, возможно, придётся касаться больного короля. И никто не сказал ей, чем он болен. Никто не сказал, сколько ему осталось. Она не спросила. Потому что боялась услышать ответ. Потому что внутри, в самой глубокой и тёмной части её души, уже зарождалась та холодная, расчётливая мысль, которая позже станет её главным оружием: если он умрёт, она останется вдовой. А вдова короля – это всё ещё власть. И никто не отнимет у неё это право. Никто. Даже болезнь. Даже смерть. Тибо всхлипнул в последний раз и уткнулся носом в её рукав, пахнущий лавандой и старым деревом. Мерари погладила его по голове – автоматически, не чувствуя – и вдруг поймала себя на мысли, что уже прощается. Со всем. С этим домом, где каждая трещина на стене знала её имя. С запахом соли и рыбы. С матерью, которая продала её за титул. С отцом, который молчал. С братом, который ушёл, не попрощавшись. Она встала из-за стола, и тяжёлые складки платья упали на каменный пол, заметая за ней след, как будто она уже исчезала. «Когда я должна ехать?» – спросила она, и её голос был спокоен, как поверхность Мёртвого моря в безветренный день. Мать вытерла слёзы и посмотрела на мужа. Гильом де Аскалон выдохнул – тяжело, как после долгого боя, – «Через месяц. Приедут за тобой». Мерари кивнула и пошла к лестнице, ведущей в её комнату, не оборачиваясь. На плечах лежала тяжесть, которую она не могла измерить – тяжесть короны, которую она ещё не надела, и тяжесть чужой жизни, которую ей предстояло делить с человеком, умирающим в шестнадцать лет. Она не знала его имени. Она не знала его лица. Она знала только, что отныне её судьба связана с ним навсегда – до тех пор, пока смерть не разлучит их. Или не соединит. В этой тёмной, тихой комнате, пахнущей лавандой и старым деревом, Мерари де Аскалон впервые задумалась о том, что любовь – это роскошь, которую она больше не может себе позволить.