Часть 18 – Королева в осаде

Приём был в самом разгаре, когда Агнес нанесла удар. Это случилось не за столом, не в большом зале, где всё чинно и благородно, а в боковой галерее, куда дамы выходили поправить платья и перекинуться парой слов без свидетелей. Мерари стояла у окна, и её пальцы, бледные, с россыпью родинок, теребили край платка. Она чувствовала, что сегодня что-то будет. Не знала, что именно, но воздух вокруг неё сгущался, как перед грозой. Агнес появилась из тени, как призрак — бесшумно, неожиданно, и её лицо, всегда такое непроницаемое, сейчас было белым от злости. «Ты думаешь, что ты королева?» — сказала она, и её голос, тихий, почти ласковый, резанул по ушам острее ножа. Мерари обернулась, но не успела ответить. Агнес продолжила, и слова её лились, как яд — медленно, сладко, неотвратимо. «Ты — никто. Девчонка из Аскалона, которую мой сын пожалел. Он не любит тебя. Он просто не хочет, чтобы ты страдала. А ты... ты пользуешься этим. Ты вцепилась в него, как пиявка, и не отпускаешь. Ты не королева. Ты — его болезнь. Хуже проказы». Мерари слушала. Её лицо оставалось спокойным, как поверхность мёртвого моря, но внутри неё что-то сломалось. Не сердце — что-то другое, то, что держало её последние дни в этом холодном, враждебном дворце. Страх. Страх перед этой женщиной, которая была когда-то красивой, а теперь превратилась в скелет, обтянутый кожей и ненавистью. Страх ушёл. Осталась только тихая, спокойная решимость. «Королева-мать, — сказала Мерари, и её голос прозвучал ровно, как струна, которую тронули один раз и забыли, — вы всё сказали?» Агнес замерла. Она ждала слёз, крика, истерики. Она ждала, что эта девчонка сломается. Но Мерари не сломалась. Она смотрела на свекровь своими серыми глазами, и в них не было ни страха, ни ненависти. Только спокойствие. Такое спокойствие, которое бывает у людей, которые уже потеряли всё и больше не боятся потерять. «Я королева, — сказала Мерари. — Не потому, что вы меня выбрали. Не потому, что мой муж пожалел меня. А потому, что я сама выбрала быть ей. Я выбрала остаться, когда могла уйти. Я выбрала любить его, когда могла возненавидеть. Я выбрала этот трон, эту корону, эту жизнь. И вы не отнимете у меня то, что я выбрала сама». Агнес открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Она развернулась и ушла, оставив Мерари одну в пустой галерее. А та стояла у окна и смотрела, как солнце садится за стены Иерусалима. Внутри неё было пусто. Но эта пустота была лучше страха. На следующий день Мерари приняла первых просителей без советников. Она слушала, кивала, задавала вопросы. Её голос был спокойным, её решения — твёрдыми. Кто-то получил землю, кто-то — деньги, кто-то — просто доброе слово. Бароны, которые ещё вчера смотрели на неё с презрением, сегодня смотрели с уважением. А те, кто всегда ненавидел Агнес, начали понемногу переходить на сторону молодой королевы. Не потому, что любили Мерари. А потому, что видели в ней силу. А сила при дворе — единственная валюта, которая никогда не обесценивается. Через неделю Мерари решилась на то, на что Агнес не решалась никогда. Она выехала в город. На площади собралась толпа — не вся, конечно, но достаточно, чтобы Мерари почувствовала, как тысячи глаз смотрят на неё. Она была одета в то самое платье, в котором приехала из Аскалона — простое, кремовое, с широкими рукавами, без вышивки и украшений, только серебряный крест на шее. Волосы, заплетённые в две косы, лежали на спине, лицо было закрыто платком от пыли и солнца. Она слезла с лошади, и кто-то из толпы крикнул: «Королева!» Другие подхватили, но большинство молчало. Они не знали, чего ждать от этой бледной девушки с россыпью родинок, которая приехала к ним без охраны, без помпы, без криков «Да здравствует!». Мерари скинула платок. Её лицо было серьёзным, почти суровым. Она не улыбалась. Она не махала рукой. Она просто встала на деревянный помост, который соорудили торговцы, и сказала: «Я — ваша королева. Я здесь, чтобы слушать. Я здесь, чтобы помогать. Я здесь, потому что вы не можете прийти ко мне во дворец. А я могу приехать к вам». Толпа замерла. Никто из королевской семьи никогда не делал этого. Агнес не выходила в город — боялась. Балдуин выезжал, но редко, и всегда с охраной, всегда на коне, всегда на расстоянии. А эта девушка стояла на помосте, в двух шагах от них, и её глаза, серые, спокойные, смотрели на каждого, кто осмеливался встретиться с ней взглядом. Она простояла там весь день. С раннего утра до вечера, когда солнце уже садилось и тени становились длинными. Она слушала крестьян, которые жаловались на налоги. Торговцев, которые требовали защиты от разбойников. Вдов, которые просили справедливости. Она не обещала. Она решала. Здесь и сейчас. Тут же отдавала распоряжения своим людям, тут же подписывала бумаги, тут же отправляла гонцов. Она не была улыбчивой. Она не была ласковой. Она была королевой. И к вечеру толпа, которая встретила её молчанием, провожала её криками: «Да здравствует королева Мерари!» Вернувшись во дворец, она упала на кровать без сил. Ноги гудели, спина болела, голова раскалывалась. Но внутри неё было тепло. Не от вина, не от славы, не от власти. От того, что она сделала то, чего не делала Агнес. И выиграла. Не войну — так битву. Но это был её первый шаг к тому, чтобы стать не просто королевой по бумаге, а королевой в сердцах. Агнес узнала о её выходе в город от служанок. Она сидела в своих покоях, сжимая подлокотники кресла, и её лицо было белым от злости. «Она вышла к народу, — прошептала Агнес, и в её голосе было столько ненависти, что служанка попятилась к двери. — Она осмелилась выйти к народу без меня. Без моего разрешения. Она... она крадёт у меня всё». Но она ничего не могла сделать. Народ уже полюбил новую королеву. А народная любовь — это оружие, против которого бессильны даже самые изощрённые интриги.