Часть 17 – Дворцовые змеи

Пергамент лежал на столе, тяжёлый, как камень. Мерари смотрела на него, и её пальцы, бледные, с россыпью родинок, дрожали, не решаясь прикоснуться. Документ был скреплён королевской печатью — красный воск, оттиск льва Иерусалимского, подпись Балдуина, которую она узнала бы из тысячи. Неровная, дрожащая, писаная левой рукой, но его. Его слова. «Я, Балдуин Четвёртый, милостью Божьей король Иерусалима, ввиду продолжительного отсутствия, вызванного военными действиями, и по причине ухудшения здоровья, препятствующего личному исполнению обязанностей, назначаю регентом королевства свою законную жену Мерари де Аскалон, королеву Иерусалима. Ей передаются все полномочия: право созыва совета, право подписи указов, право назначения и смещения должностных лиц, право верховного командования в моё отсутствие. Всем вассалам и подданным надлежит подчиняться ей как мне самому. Дано в лагере под Тивериадой в месяце октябре года 1178 от Рождества Христова». Она перечитала документ три раза. Потом пять. Потом десять. Ей всё ещё не верилось. В большой зал совета она вошла ровно в полдень. Платье было тёмно-синим, строгим, без единого украшения, кроме серебряного креста на шее. Волосы, заплетённые в две косы, лежали на спине, ажурная сетка из светлых нитей скрывала макушку, но несколько прядей, свободных, обрамляли лицо, делая его мягче, чем ей хотелось. Она хотела быть жёсткой. Она знала, что мужчины за этим столом будут смотреть на неё как на девчонку, как на игрушку, как на пустое место. Она должна была доказать, что они ошибаются. Раймунд Триполийский сидел справа от пустующего трона, Гильом Тирский — слева. Между ними — бароны, рыцари, священники, те, кто вершил судьбу королевства. Агнес де Куртене не было. Мерари заметила это сразу и почувствовала, как внутри неё разливается холод — не страх, предчувствие. Свекровь готовила удар. Она знала это, но не знала, откуда он прилетит. «Ваше величество, — начал Раймунд, и его голос был ровным, официальным, — позвольте зачитать документ о регентстве». Мерари кивнула. Граф развернул пергамент и прочитал слова Балдуина — медленно, торжественно, так, чтобы каждый сидящий за столом услышал и запомнил. Тишина, которая воцарилась в зале после последней фразы, была такой плотной, что можно было резать ножом. Мерари смотрела на лица баронов. Кто-то хмурился, кто-то кивал, кто-то прятал улыбку в усы, кто-то смотрел в стол, боясь встретиться с ней взглядом. Она запоминала каждого. Потому что знала: те, кто молчит сейчас, заговорят потом. Или с ней. Или против неё. «Есть ли у кого-то возражения?» — спросила она, и её голос прозвучал спокойно, почти равнодушно. Бароны переглянулись. Никто не заговорил. Никто не посмел. Документ был подписан королём, скреплён печатью, и спорить с ним означало спорить с Балдуином. А Балдуин, даже больной, даже далёкий, оставался Балдуином — победителем Саладина, королём, который не прощал предательства. «Тогда продолжим», — сказала Мерари и села на место, которое принадлежало ей по праву. Не по рождению. Не по крови. По праву любви, которая была сильнее любого документа. По праву мужа, который доверил ей королевство. По праву женщины, которая решила бороться. Агнес узнала о регентстве от служанки. Она сидела в своих покоях, и её руки, сухие и жилистые, сжимали подлокотники кресла так, что побелели костяшки. «Регент, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько яда, что служанка попятилась к двери. — Он сделал её регентом. Её. Девчонку из Аскалона. А меня... меня даже не спросил». Она встала, подошла к окну, и её глаза, острые, как лезвия, смотрели на восточное крыло, где её невестка принимала совет. «Ничего, — сказала она себе, и её голос стал твёрже. — Ничего. Она недолго просидит на этом месте. Я позабочусь». Интриги начались на следующий же день. Агнес принимала баронов в своих покоях — тех, кто был недоволен новым регентством, тех, кто считал, что девочка не имеет права править. Она угощала их вином, обещала земли и титулы, шептала о том, что король болен и не сможет вернуться, а регентша — всего лишь пешка в руках Раймунда и Гильома. «Она не справится, — говорила Агнес, и её голос был мягким, как шёлк, но в нём чувствовалась сталь. — Она слишком молода. Слишком глупа. Слишком... чужая». Бароны кивали, пили, соглашались. Они не знали, что Агнес играет в свою игру. Они думали, что играют сами. С патриархом Амори она говорила по-другому. «Ваше святейшество, — начала она, опуская глаза и складывая руки на груди в молитвенном жесте, — вы — глава церкви. Ваше слово — закон. Если вы скажете, что регентство женщины противоречит воле Божьей, никто не посмеет перечить». Патриарх слушал, кивал, довольно потирал руки. Ему нравилось чувствовать себя важным. Ему нравилось, когда к нему приходили за советом. Ему нравилось, когда его боялись. «Я подумаю, — сказал он, но в его глазах уже горел огонь честолюбия. — Я подумаю, что можно сделать». Агнес улыбнулась — той ледяной улыбкой, которая заставляла даже самых смелых отворачиваться. Она знала: патриарх в её руках. Ещё один камень в фундамент, который она строила. Сибилла была труднее. Её дочь, любимая сестра короля, беременная, бледная, смотрела на мать с той смесью страха и жалости, которая появляется у детей, когда они видят, что их родители стареют и становятся слабее. «Мама, зачем тебе это?» — спросила она однажды, когда Агнес в сотый раз принялась убеждать её, что Мерари — угроза для трона, что она хочет отстранить Сибиллу и её сына от наследования. Сибилла слушала, кивала, но в её глазах было что-то, чего Агнес не замечала — сомнение. «Ты сама выбрала её, — сказала Сибилла. — Зачем ты привела её во дворец, если теперь хочешь уничтожить?» Агнес замолчала. На её лице, всегда таком непроницаемом, мелькнуло что-то, похожее на боль. «Я думала, она будет другой, — сказала она тихо. — Я думала, она будет слушаться. А она... она украла его. Он смотрит на неё так... так... как никогда не смотрел на других». Сибилла не ответила. Она просто встала и ушла, оставив мать одну с её горем и её интригами. Мерари узнала обо всём от Раймунда. Граф пришёл к ней вечером, когда солнце уже садилось и тени становились длинными. Он был мрачен, и его лицо, обычно спокойное, сейчас было напряжено, как тетива перед выстрелом. «Ваша свекровь плетёт сеть, — сказал он без предисловий. — Бароны, патриарх, даже Сибилла — она пытается перетянуть всех на свою сторону». Мерари слушала, и её пальцы, лежавшие на столе, медленно сжимались в кулаки. Она не плакала. Она не кричала. Она просто смотрела на Раймунда своими серыми глазами, в которых горел холодный, спокойный огонь. «Что вы предлагаете?» — спросила она. Граф усмехнулся — горько, безрадостно. «Играть. Играть лучше, чем она. У неё есть опыт, у вас — молодость и поддержка короля. И моя. И Гильома. Мы не дадим ей разрушить то, что вы строите». Гильом Тирский пришёл на следующий день. Старый архиепископ выглядел уставшим, но его глаза, добрые, мудрые, смотрели на Мерари с той теплотой, которой ей так не хватало. «Вы боитесь её?» — спросил он прямо. Мерари подумала и покачала головой. «Я боюсь не её, — сказала она. — Я боюсь, что она права. Что я не справлюсь. Что я слишком молода. Слишком глупа. Слишком... чужая». Гильом взял её за руку — сухую, холодную, и сжал её так, что Мерари почувствовала тепло. «Вы — королева, — сказал он. — Не потому, что кто-то посадил вас на трон. А потому, что вы сами выбрали им быть. Вы выбрали любовь. Вы выбрали борьбу. Вы выбрали остаться, когда могли уйти. Это дороже любых документов». Мерари сжала его руку в ответ и кивнула. Она будет играть. Она будет бороться. Она станет королевой, которой он хотел её видеть. Даже если это будет стоить ей жизни.