Часть 21 – Серебряная маска

Семь лет. Семь лет с того дня, как она впервые увидела его из тени балкона — короля, который боялся спуститься к ней. Семь лет с того утра, когда она проснулась на его плече, растрёпанная, счастливая, готовая любить вопреки всему. Семь лет войны, интриг, потерь и маленьких побед. Семь лет, за которые её пепельные волосы не поседели, но стали тяжелее, потому что в них вплелась седина — не от возраста, от горя, которое она носила в себе. Он вернулся. Не таким, каким уехал, но живым. Живым. И этого было достаточно. Балдуин больше не скрывал болезнь. Не мог. Тело, которое когда-то было стройным и сильным, теперь иссохло, как дерево в пустыне. Пальцы скрючились, некоторые отсутствовали. Кожа на лице, покрытая рубцами и пятнами, потеряла всякую чувствительность, и он надевал серебряную маску, чтобы не пугать детей и не вызывать ужаса у придворных. Маска была красивой — тонкая работа, выкованная лучшим ювелиром Иерусалима, с прорезями для глаз, с гравировкой. Она скрывала то, что не могло быть скрыто иначе. Под ней он был всё ещё собой — королём, мужем, человеком. Но никто не знал этого, кроме неё. Она видела его без маски. Каждую ночь. Каждое утро. И не отворачивалась. Они жили. Не так, как мечтали в те первые дни, когда прятались в нишах и целовались в пустых коридорах. Они жили тихо, размеренно, как живут люди, которые знают, что время на исходе. Он вставал рано — раньше неё, потому что боялся, что она увидит, как он мучается, когда пытается сесть на кровати. Ноги почти не слушались, и ему приходилось опираться на посох, чтобы дойти до окна. Она просыпалась от его шагов — тяжелых, неровных, таких непохожих на ту лёгкую поступь, которая была у него в шестнадцать. Она не вставала. Она лежала, закрыв глаза, и слушала, как он дышит. Ей казалось, что если она откроет глаза, он исчезнет. Или она. Или время, которое они украли у смерти. Он не позволял ей касаться себя. Не потому, что не хотел — он хотел, как хотят пить в пустыне, как хотят дышать под водой. Он запрещал себе. Он знал, что проказа заразна, что её кожа, такая нежная, такая живая, может покрыться теми же язвами, что и его. Он не переживёт этого. Лучше он умрёт от одиночества, чем увидит, как она гниёт заживо. Она не спорила. Она научилась не спорить. Она просто смотрела на него — издалека, с другого конца комнаты, из-за стола, из-за книги, которую не читала. Она смотрела и запоминала. Каждую морщину на его лице, которую видела, когда он снимал маску. Каждый шрам на его руках, которые она больше не могла гладить. Каждое слово, которое он говорил, потому что она знала: завтра его может не быть. Иногда они ссорились. По-настоящему, громко, с криками и хлопаньем дверями. Она кричала, что он эгоист, что не имеет права решать за неё, что она сама выберет, рисковать ей или нет. Он кричал, что она не понимает, что он делает это ради неё, что если она заболеет, он не сможет смотреть на неё. Они кричали, пока не охрипнут, а потом замолкали, и в этой тишине, тяжёлой, липкой, они слышали, как бьются их сердца — в унисон, как будто они одно целое. Потом она подходила к нему, садилась на пол у его ног, клала голову ему на колени и плакала. Он гладил её волосы левой рукой в перчатке — единственной, которая ещё чувствовала — и шептал: «Прости. Прости меня. Я люблю тебя. Я просто боюсь». Она не отвечала. Она уже всё сказала. Криками. Слезами. Тишиной. Шли годы. Он слабел. Не быстро, не так, как боялся, но неумолимо, как песок, который сыплется сквозь пальцы. Его правая рука полностью онемела, и её перевязывали, чтобы она не болталась, как плеть. Левая работала всё хуже — пальцы скрючились, и он не мог уже ни писать, ни держать меч. Он диктовал письма секретарю, а потом долго сидел, глядя в одну точку, и думал о том, что когда-то он был воином. Когда-то он разбил Саладина при Монжизаре. Когда-то он был королём. Теперь он был просто человеком, который умирал слишком долго. Она сидела рядом и молчала. Она научилась молчать лучше, чем говорить. Его маска стала его лицом. Придворные привыкли к ней, перестали шарахаться, перестали шептаться за спиной. Дети, которые рождались в Иерусалиме, знали только короля в серебряной маске. Они не боялись. Они считали, что это часть короны — как скипетр, как держава, как плащ, расшитый львами. Мерари иногда думала о том, что никто, кроме неё, не помнит его настоящего лица. Молодого, красивого, с светлыми волосами, которые она заплетала в косички. Она помнила. Она запомнила навсегда. И носила это воспоминание в себе, как драгоценность, которую нельзя показывать никому. Однажды вечером, когда дождь снова стучал по каменным плитам балкона, он снял маску. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на него. Его лицо было страшным — рубцы, язвы, кожа, которая слезала клочьями. Но она видела не это. Она видела того мальчика, который стоял у алтаря и держал её за руку. Того, который говорил: «Прости меня». Того, который писал письма неровным почерком и признавался в любви, боясь, что завтра не наступит. «Иди сюда», — сказала она, и он подошёл. Опустился на колени перед кроватью, положил голову ей на руки. Она гладила его по голове — по тем редким волосам, которые ещё оставались, по шрамам, по маске, которая лежала рядом. «Я не боюсь», — сказала она. «Я знаю», — ответил он. «Я просто люблю тебя». Дождь за окном стихал. Они сидели так до рассвета — он на коленях, она на кровати, и время остановилось. Потому что время, которое они украли у смерти, было самым дорогим, что у них было. И они не собирались его тратить на страхи. Только на любовь. Только на жизнь. Только на то, чтобы быть вместе — пока можно. Пока есть силы. Пока сердце бьётся.