Часть 22 – Два глотка из одного кубка

Сибилла вошла в покои брата, когда солнце уже клонилось к закату. Она была одна — без служанок, без мужа, без сына. Только она и он. Балдуин лежал на кровати, укрытый до подбородка шерстяным одеялом, и его дыхание было таким тихим, что она сначала подумала — он спит. Но глаза его были открыты. Мутные, уставшие, но открыты. Серебряная маска скрывала нижнюю половину лица, и Сибилла вдруг подумала, что не помнит, когда в последний раз видела его без неё. Может быть, год назад. Может быть, больше. Она села на край кровати, взяла его левую руку — ту, что ещё могла чувствовать, и прижала к своей щеке. «Балдуин», — прошептала она, и голос её дрогнул. — «Не уходи. Пожалуйста. Не уходи». Он не ответил. Его пальцы чуть заметно сжали её ладонь, и этого было достаточно. Она говорила долго. О детстве, о том, как они играли во дворе, как он учился держать меч, как она дразнила его за то, что он боится мышей. Он слушал, и его глаза, мутные, уставшие, смотрели в потолок, но она знала — он слышит. Он всегда слышал её, даже когда делал вид, что нет. «Я люблю тебя, брат», — сказала она под конец, и слёзы потекли по её щекам, капая на одеяло. Он сжал её руку в последний раз — слабо, почти невесомо, но она почувствовала. Потом его пальцы разжались. Сибилла встала, поцеловала его в лоб — холодный, сухой, пахнущий мазями и смертью, — и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим стуком. Мерари вошла, когда за окном уже стемнело. Она не зажигала свечей — ей не нужен был свет, чтобы видеть его. Она знала каждый дюйм его тела, каждую язву, каждый шрам, каждую родинку, которая ещё оставалась на его коже. Она разделась, скользнула под одеяло и прижалась к нему. Её голова легла на его плечо, её рука обняла его за талию, её ноги переплелись с его ногами, которые уже почти ничего не чувствовали. Он был слаб. Так слаб, что не мог даже повернуть голову, чтобы посмотреть на неё. Но его левая рука, та, что ещё слушалась, медленно поднялась и легла на её волосы. Он гладил их — пепельные, с проседью, такие мягкие, такие родные. «Мерари», — прошептал он, и его голос был едва слышен за маской. — «Я люблю тебя. Я хотел бы прожить эту жизнь заново. Всё это — страдания, боль, проказу — только чтобы быть с тобой. Ты — моя жизнь. Ты — моя смерть. Ты — всё, что у меня было». Она слушала, и слёзы текли по её щекам, капая на его грудь, на одеяло, на её руки, которые дрожали. Она молчала долго. Так долго, что он уже начал думать, что она заснула. Но она не спала. Она собиралась с силами, чтобы сказать то, что скрывала месяцы. «Балдуин», — сказала она наконец, и её голос был таким тихим, что он едва расслышал. — «Я должна тебе кое-что сказать. Я не говорила раньше. Боялась. Боялась, что ты запрешься в своих покоях, как тогда, после того прокажённого на площади. Боялась, что ты прогонишь меня. А я не хотела уходить. Я хотела быть с тобой. Каждый день. Каждый час. Каждое мгновение». Она замолчала, сглотнула ком в горле и продолжила. «Я заболела. Красные пятна на руках. Ноги немеют. Волосы лезут клочьями. Я скрывала. Подвязывала волосы туже, чтобы не выпадали. Носила длинные рукава. Никто не знал. Никто, кроме меня. А теперь ты знаешь». Он не ответил. Он лежал неподвижно, и его дыхание, хриплое, прерывистое, было единственным звуком в комнате. Она ждала. Ждала крика, злости, отчаяния. Но он не кричал. Он не злился. Он просто смотрел в потолок своими мутными глазами, и его левая рука продолжала гладить её волосы. «Я знал», — сказал он наконец, и её сердце пропустило удар. — «Я знал. Ты думала, я не замечаю? Что я не вижу, как ты уходишь в другую комнату переодеться? Как ты носишь эти длинные рукава даже в жару? Я знал. И не прогонял. Потому что ты — моя жена. Моя жизнь. Моя смерть. Я не хотел, чтобы ты уходила. Даже если это эгоизм. Даже если это грех. Я не хотел быть без тебя». Она заплакала. В голос, как ребёнок, уткнувшись лицом в его плечо, и он гладил её по голове, и не говорил ни слова. Потому что слова были не нужны. Она помогла ему сесть. Осторожно, медленно, чтобы не причинить боли. Он опёрся на спинку кровати — полусидя, полулёжа, тяжело дыша, с маской, которая сползла набок. Она поправила её, поцеловала в лоб, в щёку, в губы — через маску, потому что он не позволял снимать её даже сейчас. «Я не хочу оставаться здесь, — сказала она, и её голос был твёрдым, как сталь. — Без тебя. Наследник есть. Сибилла справится. Почему я не могу уйти с тобой? Почему я должна оставаться и страдать, когда ты уйдёшь? Я не хочу. Я не буду. Я уйду с тобой». Она дрожащими руками полезла под платье, достала кулон — маленький, серебряный, который она носила последние три года. Он всегда думал, что внутри камень. Но когда она открыла его, он увидел жидкость. Тёмную, густую, пахнущую горьким миндалём. Яд. Он понял без слов. Он смотрел на кулон, на её глаза, красные от слёз, на её руки, дрожащие, с красными пятнами, которые она больше не прятала. Его левая рука медленно поднялась и взяла кулон из её пальцев. Она смотрела, как он подносит его к её губам. Его пальцы, скрюченные, почти бесполезные, дрожали, но он держал серебро крепко — как держал когда-то меч, когда был здоров и молод. Она открыла рот. Он наклонил кулон. Тёплая, горькая жидкость полилась ей на язык, и она глотнула, не колеблясь, не боясь. Потому что это были его руки. Потому что это был его выбор. Потому что она любила его. Потом она взяла кулон своими дрожащими пальцами, поднесла к его губам. Он смотрел на неё, и в его мутных глазах, которые уже почти ничего не видели, она прочитала всё — любовь, благодарность, прощание. Он открыл рот. Она наклонила кулон. Жидкость потекла по его языку, по горлу, сжигая всё внутри. Он глотнул. Не закашлялся. Не задохнулся. Просто глотнул, как глотают вино — с наслаждением, с облегчением, с той тихой радостью, которая бывает, когда боль наконец заканчивается. Кулон упал на пол. Она не подняла его. Он не попросил. Она легла рядом, положила голову на его плечо, обняла его за талию. Он гладил её волосы левой рукой, и его дыхание становилось всё тише, всё реже. Она чувствовала, как её тело тяжелеет, как ноги немеют окончательно, как сердце бьётся всё медленнее. «Мы переродимся», — прошептала она, закрывая глаза. — «В другой жизни. В другой стране. Мы встретимся. Я знаю. Найди меня только... Найди.». Он не ответил. Он уже не мог говорить. Его левая рука замерла на её волосах, и она почувствовала, как его дыхание остановилось. Её дыхание тоже остановилось — минуту спустя, или час, она не знала. Время остановилось. Исчезло. Растворилось в той тёмной, тягучей жидкости, которая текла по их венам, соединяя их навсегда. За окном начался дождь. Тот самый дождь, который шёл в ночь их первой встречи. Он смывал с Иерусалима пыль, грязь, кровь. Он смывал и их — короля и королеву, которые ушли вместе, как жили вместе. Как любили вместе. Как умирали вместе. Дождь стих только под утро. А они лежали, обнявшись, и никто не смел войти, чтобы разбудить их. Потому что они не спали. Они ушли. И никто не знал, куда. Может быть, в другую жизнь. Может быть, в другую эпоху. Может быть, просто в никуда. Но они были вместе. И это было главное.