Вернутся к фанфику
***
19 апреля 2026, 22:46 - Йонне?
Он резко оглядывается, и чуть не падает при виде человека, стоящего в дверях. Он выглядит... обычно. В длинной пушистой толстовке тёмно-зелёного цвета и мягких тренировочных штанах, с коньками со связанными шнурками, перекинутыми через плечо. Обычно, нормально, ровно так, как входил в раздевалку всегда. Как рассекал мягкий лёд общественного катка... Но при этом был страшно повзрослевшим. Каким-то болезненно бледным и... Нет, не исхудавшим, скорее, растерявшим без тренировок форму, но всё ещё изящным, по-юношески стройным и по-омежьи гибким. Вот только глаза. Драгоценный сапфиры, за радость и возбуждённый блеск в которых Йонне всегда мог отдать всё, что у него было и даже больше... Они не светились больше. Померкли, подёрнувшись холодным серым пеплом.
- Йере... Ты... - подавившись воздухом, Йонне начинает снова: - Привет, Йере! Как ты здесь? Где ты был?
- На Тот свет мотался, - голос его так же изменился, сделался болезненным и тихим. - У них там в хоккей не играют, пришлось задержаться, научить...
Долгий взгляд. До смерти хочется сгрести его в охапку, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Они теперь взрослые, они могут распоряжаться своей жизнью так, как они хотят. Они смогут, наконец, смогут быть вместе, если...
- Не шути так, - Йонне невольно улыбается, пытаясь вспомнить, столько не видел своего омегу.
- А я и не шучу, - он засовывает руки глубоко в карманы толстовки и смотрит в пол. - Я хочу поговорить, Йонне. Придёшь в столовую после тренировки? Я же знаю, что у тебя больше нет никаких дел...
- Останешься на тренировку? - рассеянно выдавливает Йонне, но Йере качает головой и как-то вымученно - это очевидно только для того, кто знает его примерно два миллиона лет - улыбнувшись, проворно уходит в темноту коридора.
В столовой стоит приятная расслабляющая тишина. За закрытыми матовой плёнкой окна – непроглядная мгла поздней зимы и многочисленная подсветка – фонари, фонарики, гирлянды - расцвечивают длинные ряды одинаковых белых столов искрящимися золотистыми бликами.
Они здесь одни. Остальные ребята ушли по своим делам, чтобы вернуться к вечерней тренировке. Кто-то пытается закончить школу или более-менее прилежно учиться в университете, кто-то - отдыхает и заботится о родственниках. Йонне знает, что один из парней даже ездит в кошачий приют и волонтёрит там от рассвета до заката.
Йонне не учился, хотя и поступил с довольно приличными баллами. Он не хотел тратить время, которое было необходимо для становления карьеры. Ни у кого из парней в команде нет перспективы на высшую лигу, только у него...
Говорят, финны пьют больше всех в мире кофе. Наверно, это правда при учёте долгой и тёмной зимы и состоящей из одних только сумерек осени. Но лето Йонне тоже не любит. Кому понравится засыпать потому что время на часах перевалило за час ночи, а на улице всё ещё светло? Наверно, смирение с этой ситуацией приходит только с возрастом. Или с эмиграцией. Говорят, где-нибудь на Балканах летом ночью даже видно звёзды. Разве не красота?
Перебирание этих мыслей будто оттягивало встречу с Йере. Странно серьёзным, хоть и пытавшимся шутить (или нет?), повзрослевшим, как это бывает с человеком, пережившим трагедию... Тихо сидящим за одним из дальних столиков, покручивая между ладонями кружку с мерзким столовским чаем. Узнавшая его повар предлагает что-то из еды, но он отказывается (когда такое было?), и до Йонне, уже почти дошедшего до столика, долетает очень тихое "Мне нельзя". Что ж, чёрт возьми, произошло!?
- Где ты всё это время пропадал? - едва сев напротив, наверно, слишком экспрессивно интересуется Йонне. Йере морщится от его натиска, качает головой.
- У тебя больше года было на то, чтобы задать этот вопрос, - отвечает тот. Смотрит практически не моргая. При ярком свете видны серо-фиолетовые полосы под глазами, не полноценные синяки, но следы нечеловеческих мук, обескровленные губы, частое поверхностное дыхание, будто от боли и усталости.
- Я думал, ты не хочешь со мной общаться, уехал или...
- Похоронить меня успел, - тянет собеседник, прикусив губу, постучав штангой в языке по зубам (когда успел? в хоккее пирсинг не просто не разрешается, как в футболе или теннисе, а категорически запрещён), продолжает: - Впрочем, так это практически и было...
- Я думал, если бы случилось что-то плохое, Микка написал бы на страничке на фейсбуке, - ещё более рассеянно продолжает Йонне.
- Меньше думай за других, - голос глухой и чрезвычайно взрослый. Пугающий. - Они сказали, что консервативное лечение больше не поможет. Они сделали две операции. Через год - ещё две.
Йонне хлопает ресницами, пытаясь понять, вспомнить хоть что-то, что выдавало бы болезнь. Хоть какую-то боль. Омега всегда был разговорчив, вспыльчив, нетерпелив, у него всегда был низкий болевой порог, и любой неловкий тычок на льду, что от соперников, что от своих сопровождался тирадой мата и неминуемой местью. Неужели было что-то, что он мог не только терпеть, но и не озвучивать настолько долго, чтобы в один прекрасный день пропасть на целый год?...
- Что за операция? - он не знаток анатомии, но что-то напрягает настолько сильно в этих словах, что становится трудно дышать. Ведь есть причина, по которой Йере пришёл именно к нему.
- Первая - иссечение воспаления. - настолько серьёзным и болезненным голос омеги не был, наверно, никогда. Хотя и было очевидно, что он уже отпереживал большую часть своего положения и принял решения, от которых будет завесить вся его дальнейшая жизнь. - Вторая - стерилизация. Поэтому-то я и приехал сюда, к тебе. У меня единственный шанс родить ребёнка.
Йонне оцепенел. Слова доходили до него с задержкой, будто сказанные на смутно знакомом языке, который он учил в детстве, но не пользовался им долгие годы. Отдельные слова. Воспаление. Год. Ребёнок... Стерилизация.
Для омеги... Для любого омеги, даже на все 100% сосредоточенного на карьере, стерилизация, это конец жизни. Боль, которую причиняет невозможность родить ребёнка, непостижима ни для беты, ни для альфы. И говорить об этом так спокойно тоже невозможно.
- А болезнь... - медленно проговорил он, чувствуя, как вспотевшие и ледяные при этом ладони буквально прилипли, точно приморозились к столу.
- Медикаментозная ремиссия, - абсолютно безэмоционально ответил Йере, - плюс гормоны, плюс сейчас я еду на север на месяц, в санаторий. Когда вернусь, как раз будет течка. Там уже как скажешь, сам или ЭКО. Лучше сам, это быстрее.
Йонне несколько раз медленно вздохнул, пытаясь понять, как относиться и что спросить. Возможно, врачи убедили Йере в том, что принятое им решение безопасно, но Йонне не общался с ними, не видел анализов, в которых всё равно ничего бы не понял, и это вызывало панику. Он знал миллион историй о том, как, получив опасный диагноз, омеги решали родить, и беременность запускала необратимые процессы, и всё становилось только хуже. Вплоть до смертельных исходов. И помимо страха за вновь обретённого омегу он испытывал ещё больший страх оказаться один на один с ребёнком...
- Почему я? - наконец, выдавил он.
- Ты единственный, в чьей генетике и порядочности я не сомневаюсь, - сложив на груди руки и откинувшись на спинку стула, ответил Йере.
Месяц. Для любого человека месяц, это 30 или около дней, 4 недели, 8 выходных, от 15ти до 20ти рабочих дней...
Для Йонне месяц, это 56 тренировок и 4 игры, которые назначаются на разные дни недели, в зависимости от популярности их соперников. Да, в молодёжной лиге деньги фанатов тоже ценится очень высоко. Особенно здесь, где меньше спонсоров и зрителей.
4 игры. Йонне обводит кружочками даты и отправляет фото календаря Йере. Тот прочитывает сообщение, но не отвечает на него. Теперь он в сети, но редко выходит на связь. Скупо фотографирует бескрайнюю лесотундру, располосованную замёрзшими мелкими речушками. Маленькие чёрные карельские берёзки, тёмно-зелёная клюква, даже местами - бледно-голубой ягель и вопиюще-синие прострелы... Весна там, на севере, это короткая вспышка первых за долгую зиму лучей света над поверхностью земли, моментально впитывающаяся во всё живое, что ещё осталось живо.
Примерно так себя и чувствует Йонне, самозабвенно шнуруя коньки перед первой игрой. Останется три. День станет чуть дольше, на берегах оттаивающих ручейков распустится черника и подснежники, повернут на север свои стада оленеводы. Небо окрасится сначала серым, а после, однажды, сапфирово-голубым. Они встретятся в этот день, и небесный цвет вернётся вместе с солнцем и небосводу, и любимым глазам... А потом ничто не заставит его отпустить...
Правда?
- Не вздумай, - сухо произносит Йере, почувствовав прикосновение сухих опухших от недавнего удара клюшкой губ. Йонне рычит. Ему больно рот открыть. Трещина глубокая, швы едва ли стягивают её края, лишь причиняя дополнительную боль. Он преодолевает всё ради того, чтобы получить отказ от поцелуя.
- Почему? - ворчит он, опустив голову. И мигом жалеет об этом: на глаза попадает шрам от операции. Уже не свежий, но всё ещё яркий, вопящий о том, что скоро их количество прибавится...
- Это не обязательно, - после лечения и операций его тело до такой степени толерантно к обезболивающим, что он даже не принимает их. Просто терпит, при каждой вспышке, при каждом спазме морщась и сцепляя зубы. С силой сжимая в пальцах одеяло. - Перестройка закончится через пару часов, можешь пока принести воды.
Сухой тон под приправой болезненной хрипотцы подтачивает веру в безоблачное будущее. Йонне даже кажется на мгновение, что не может сглотнуть, будто хватанул песка или морской - только настоящего моря, не Балтийского - воды. Он возится на кухне, наверно, полчаса, не меньше. Наливает из фильтра целую бутылку воды, наполняет фильтр и долго смотрит, как вода проливается через картридж с пометкой «от микропластика», после чего переливает её в чайник и только тогда, щёлкнув клавишей и погрузив небольшое помещение в инопланетное зелёное марево, прихватив с собой бутылку, возвращается в комнату.
Йонне представить боялся, что должен испытывать человек, переживший несколько полостных операций. А уж тем более, когда прооперированные органы принимают непосредственное участие в сексе.
На часах было начало второго ночи, когда он неожиданно проснулся, наверно, от случайного тычка от крепко спящего омеги рядом. В комнате было душно и пахло сексом, но по рукам и бёдрам пробегали в ритме биения сердца крупные мурашки. Запоздало навалились мысли о том, что он бета, и их предприятие может иметь только 50% успеха. Что будет, если ничего не выйдет? Удивительно, но, каким бы вспыльчивым и мстительным ни был Йере, Йонне был уверен: он не станет обвинять его. Все участники проекта были предупреждены и об условиях сделки, и о том, что исход её непредсказуем. Правда, оставалось одно «но», но выяснить его он всегда успеет. Хотел, конечно, спросить на берегу, но холодность омеги остановила его. Может быть, потом, когда окажется, что всё получилось…
Только сейчас он понял, что не ел почти целый день, что недопустимо для спортивной диеты. Конечно, он взял на эту неделю больничный, но всё же должен был придерживаться режима хотя бы ради того, чтобы не заболеть на самом деле…
За окном съёмной квартиры плескался город. Дорога на аэропорт со снующими туда-сюда машинками похожа на полноводную алую реку, подсвеченную будто висящими в воздухе огоньками фонарей. От слежавшегося снега до пятого этажа поднимается мокрый обжигающий холод, от которого мурашки по телу проходят уже на постоянной основе, а дышать становится сложнее. Но Йонне не уходит с балкона, только глубже прячет руки в рукава натянутой на голое тело толстовки, допивает йогурт, глядя на горизонт. Там через несколько часов забрезжит рассвет. Солнце полоснёт по кромке неба, выключив на несколько часов фонари и уменьшив до предела оглушающий почему-то сейчас городской шум.
- Ребёнка ты не увидишь, - предупреждает в спину Йере, не выходя на балкон, но всё же подойдя чуть не ближе, чем за всё это время с момента возвращения, не считая последних нескольких часов. – Не будем портить друг другу жизнь.
- Почему ты думаешь, что, если мы будем жить семьёй, это испортит нам жизнь? – Йонне не хочет оглядываться, понимая седьмым чувством, что не готов пока смотреть омеге в глаза.
- Потому что я тебя не люблю, - жёстко отвечает Йере. Отходит вглубь комнаты, шумно глотает воду из бутылки, ложится, натянув на плече одеяло.
Он хочет любить. Правда, пытался простить Йонне, придумать два миллиона оправданий, почему тот не позвонил и не написал, когда понял, что друга – пусть просто друга – нет в сети неделю, месяц, два… Пытался найти хоть что-то по отношению к нему, но не смог. Только уверенность в генетике – почти чистокровный финн, здоровые кости и сердце, аллергия только на апельсины, - и порядочности, и то – от части. Этой зимой, в первую ночь в санатории, сбежав от навалившейся бессонницы на улицу, он первый раз в жизни видел полярное сияние. Тонкие зеленоватые нити солнечного ветра, пронизывающие почти беззвёздное небо, так хотелось, чтобы он принёс счастье. Пусть даже в состав его и не будет входить верный супруг.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!