Вернутся к фанфику
***
24 апреля 2026, 14:00 Чем Канада всё же выгодно отличается от Финляндии, так это отсутствием полярного дня. Пусть и не на долго, но солнце заходит за горизонт даже в разгар июня, давая глазам и телу отдохнуть от постоянного света и тепла. Там не было острой необходимости в покупке штор блэкаут, изобретённых, вопреки убеждению многих, не в Австралии и не в Африке, а в соседней Швеции… Лето, опять же, вопреки мнению многих, самое ужасное время года в Скандинавии. Наверно, поэтому именно на лето и приходится совершенно бешеное количество праздников и фестивалей по всей стране и за её пределами: народ надо как-то успокаивать и чем-то отвлекать от недостатка мелатонина, способного, по мнению врачей, выступающих по телевизору, вызывать летнюю депрессию, агрессивное поведение и снижение когнитивных функций.
Самым странным было, наверно, то, что найденный Эрикой через каких-то третьих знакомых собственного продюсера человек, действительно смог организовать выступления на трёх из пяти фестивалей таким образом, что к присмотру за Свеном не пришлось привлекать даже маму. С какой-то точки зрения, ещё немного заставший старые порядки Йере относился скептически к тому, что с десятилетним отличником кто-то обязательно должен находиться рядом, особенно в вечернее и ночное время суток. С другой, чтобы понять, что бесшабашные времена вне Евросоюза давно прошли, хватило ровно одного визита органов опеки…
- Мне всё нравится, - говорит продюсер, сняв наушники.
Невысокий мужчина средних лет, бета с серебряным кольцом на безымянном пальце и настолько мягкими чертами лица, что с расстояния нескольких метров его можно принять за женщину, он сразу с энтузиазмом включается в работу, подправляет огрехи сведения одной рукой, восстанавливает нормальное звучание и вообще, кажется, всей душой болеет за проект. Кстати, проекту нужно имя. Он набрасывает целое полчащи вариантов, но Йере тошнит от каждого из них.
- Есть какое-то «но»?
Смотреть на часы человек привыкает либо в детстве, либо в детстве своих детей, когда те поступают на кружки дополнительного образования, и волей-неволей приходится начинать следить за временем – их и собственным. Взглянув на часы, Йере понимает, что продолжать разговор контрпродуктивно: ещё полчаса, и Свен останется в школе один. К тому же, и часы, и телефон, и даже настенный календарь недвусмысленно намекают, что сегодня понедельник, а, значит, занятий в художественной школе нет… Однозначно, надо выслушать претензию и ехать за сыном и домой.
- Есть, - кивает продюсер. Как-то излишне мягко ныряет за спину, бесшумно и неуместно тепло сжимает пальцы не плече. – Мне очень не хватает яркости. Я вижу, что тебе нравится всё ядовитое, кричащее, но при этом ты сам… - его яркий маникюр так резко контрастирует с чёрной толстовкой, что перед глазами начинает рябить. - Почему?
Почему… наверно, человеку, с которым работаешь несколько месяцев, не стоит этого рассказывать. Об этом не знает даже психотерапевт. Впрочем, психотерапевт не знает слишком много. А именного этого не знает даже Эрика. По, когда именно этот человек заговаривает о яркости и самовыражении как о составляющей личности, о том, чего не хватает, будто это что-то по-настоящему важное, необходимым становится поделиться. Особенно в ответ мягким холёным пальцам, ни с того ни с сего нырнувшим за ворот футболки и осторожно трогающим тёплую кожу.
- Тренер считал, что яркость и хоккей несовместимы, - чуть запрокинув голову и прикрыв глаза, чтобы дать больше доступа к коже, успевшей забыть, какими бывают мужские прикосновения. – Однажды в летнем лагере мы с Йонне покрасили волосы. Я в розовый, он – в салатовый. Перед сборами он побрился налысо, а я оставил, мне нравилось… - ладонь продюсера забирается глубже, очерчивает ключицу, нашаривает и безошибочно обводит, рассыпая по телу крохотные искорки удовольствия и предвкушения, контуры татуировки. – Тренер не стал ничего говорить, ругаться… Он только, - этого не знает психотерапевт, потому что это кажется слишком мелким на фоне проблем, с которыми в действительности приходят люди. Этого не знает Эрика, потому что это то, над чем никогда не получится посмеяться, то, из чего невозможно извлечь урок, - он позвал меня на лёд, когда я уже отдал шлем его помощнику. Сказал, что это быстро, что можно не экипироваться. Он сделал подсечку. Я не сломал руку только потому что вырос на льду и умею группироваться… Но он придавил меня ко льду и… - рука замирает на грудине. Когда-то от неё отходили сильные мышцы, сформированные тяжёлой работой с клюшкой и в зале. Как же это было давно. И как больно сейчас об этом думать… - Коньки не режут волосы как ножницы, они их рвут. Так больно, что это запоминаешь на всю жизнь.
Странно думать, что подобные признания могут вспугнуть чужую ласку, но тёплые пальцы медленно убираются из-под одежды прочь, звучат извинения, захлопывается дверь… Но внутри головы – Йере чувствует это почти физически – рушится какой-то очередной барьер. Со звуком, которым в казино оповещают, что незадачливый новичок сорвал джек-пот, окружающий мир, казавшийся долгие годы цветным лишь на рисунках и фотографиях сына, затапливает самыми яркими в мире, ядовитыми, но не отравляющими тонами. И весь дальнейший путь становится видно в их мерцающем, переливающимся свете, будто на ладони…
…А в школе его встречает инспектор. Сухонькая дама неопределённой вторично-половой принадлежности с ядерно-рыжими волосами и ярко-зелёными глазами, она смотрит на часы до такой степени выразительно, что начинает тошнить.
- Ну, - спрашивает она злобным голосом, - где это нас носит? Вы на полчаса опоздали! – не дав ответить, она продолжила, поглубже вздохнув. - Ребёнок один, мало ли, что может с ним случиться! Вы, насколько я помню, у нас без семьи, да? Так вот, позаботьтесь о том, чтобы в ближайшее время у мальчика появилась хотя бы няня, иначе я напишу рапорт, и Вас ограничат в родительских правах. Где отец ребёнка? Не важно, мы с ним свяжемся и объясним ситуацию.
- Перестаньте!
Инспектор, до того, как казалось, занявшая своим пронзительным и тяжёлым голосом весь небольшой класс занятий по творчеству (сегодня младшеклассники занимались лепкой, и пол ещё оставался заляпан коричневыми пятнами от природной глины), моментально заткнулась и сжалась, озадаченно уставившись на всеми забытого Свена. Мальчик так и сидел с ногами на стуле, обхватив коленки и натянув на кисти рук рукава белого свитера, на котором то тут то там встречались недоотстиранные пятна от гуаши и пастели, но сейчас он встрепенулся, поднял голову и стянул на шею большие наушники, тоже белые, со стикерами покемонов и голографическими звёздочками.
- Перестаньте, - повторил он тише, когда увидел, что добился того, чего хотел, и теперь женщина готова было во всеоружии кричать не на папу, который всё это время внимательно её слушал, даже не порываясь перебить, а на него самого. Это было бы, конечно, концом её карьеры… - Какая Вам разница, сколько лишних минут я посидел в школе!? Я был на продлёнке, помогал первоклассникам лепить. У них такие слабые пальчики… - он странно выгнул бровь и улыбнулся, тепло и болезненно одновременно. Он слишком много знал, чтобы заговаривать вслух с кем бы то ни было в своей семье о том, как одиноко тому, у кого нет настоящих друзей, без брата или сестры. – Вы бы сами поспешили к своей семье, мало ли, - он умело передразнил визглявый тон женщины, - что там может случиться!
Инспектор возмущённо зашипела как покрышка велосипеда, налетевшего на осколок бутылки, бросила что-то вроде «Мы ещё увидимся!», подхватила своей необъятный красно-коричневый портфель и, чеканя грузный шаг острыми, но невысокими старомодными каблуками-рюмочками, быстро удалилась.
- Хамло малолетнее, - с восхищением хмыкнул Йере. – Спасибо, что заступился! Ты настоящий герой!
- Ну, а кто, если не я? – Свен встал ногами на стул, а, когда отец подошёл, повис у него на спине, крепко обняв за шею. – Омеги должны держаться вместе!
Эрика (23:05): Есть новости, позвони при первой возможности, пожалуйста!
В затихшей квартире даже вибрация телефона кажется оглушительной. На мгновение пульс подскакивает до заоблачных значений в предвкушении повтора процедуры укладывания ребёнка. Только через две или три слишком длинные секунды наступает осознание: между хождением из комнаты в комнату с нежелающим засыпать младенцем на руках, мурлыканием колыбельных, часовым укачиванием и страхом перед каждым лишним звуком и настоящим моментом прошло уже больше десяти лет. Сейчас ребёнок уже сам чистит зубы, переодевается в пижаму, сам читает перед сном одинаково бегло комиксы и энциклопедии, по-фински и английски, при свете яркой люстры и Дораэмона-ночника… А ещё говорят, что это чужие дети быстро растут…
Эрика отвечает на вызов быстро, хотя по идее должна быть на репетиции. Привычка вычитать из текущего времени семь часов, наверно, ещё долго будет преследовать их обоих, как бы ни изменилась жизнь.
- Привет, детка, что случилось?
- Слишком много всего, - её голос кажется настолько напряжённым, что тут же вызывает желание выйти на балкон покурить. Увы, дурная привычка ещё по возвращении на родину обживается в компании себе подобных слишком легко. – Во-первых, мой продюсер закрывает агентство здесь и переезжает в Суоми.
- Но это же замечательно!
- Да, - напряжённый смешок будто выключает всю радость от скорой встречи теперь навсегда. Наконец, навсегда. – Я буду дома, ура… Я уже нашла квартиру буквально на границе Вантаа и Хельсинки, что до студии что до вас минут 20, а сестра отдаст свою старую машину…
В провисшей тишине неукоснительно зреет что-то чудовищно горячее и ядовитое. Если прикрыть глаза, кажется, что из сумеречного неба начала августа медленно, будто в старом анимэ про роботов и людей, бесшумно, точно для увеличения драматизма, опускаются, оставляя за собой шлейфы ядовитого зелёного огня осколки разбившегося купола, хранившего мир от войны.
- Я слышу какое-то «но» в твоём голосе… - электронка в руке светится неземным холодным разбелённо-розовым светом, силясь прогнать всех призраков напряжения и невысказанной боли разом.
- Да, - Эрика кусает губы и тоже закуривает: превратности связи порой крадут целые слова, но не могут переупрямить щелчок зажигалки и шорох горения тонкой бумаги. Приедет, надо будет ей тоже электронную купить… - Я приеду не одна. Со мной будет Тея, - она сглатывает, умолкнув, позволяет Йере что-то вставить, но он молчит, опустив голову, понимая, наверно, чувствуя шестым, седьмым, десятым чувством, куда сворачивает этот разговор. - Она работала на радио, мы познакомились на интервью… Она финка, но родилась и выросла здесь, сейчас хочет попробовать устроиться на родине предков…
- Это здорово, - Йере сам не узнаёт свой голос, каким хриплым он становится в этот миг. – У нас тут реальная нехватка толковых радиоведущих…
- Да…
Ещё три или даже пять секунд тишины. Закрыв глаза совершенно синхронно, они прекрасно представляют себе друг друга, в интерьерах квартир, в привычной домашней одежде. Так, наверно, проще – говорить не с передаваемой интернетом картинкой и не лично, когда, схватив за руку, заглянув в глаза, прижав к себе или оттолкнув, можно сказать на много больше… Вот так, обращаясь не лично, а к воображаемому фантому, среднему арифметическому меняющегося образа человека, которого уже почти 5 лет видишь суммарно по три-четыре месяца в году…
- Да, - повторяет Эрика, и чувствует, как уже не только горчащий никотин забивает глотку. Сказать главное всегда невыносимо, будь то новость о том, что наехала на велосипеде на лягушку или, что выиграла грант на учёбу в Канаде, или… - Йере… Тея… Тея беременна, - она слышит через все эти километры, как чужое сердце пропускает удар. – Она беременна от меня.
Шок прокатывается по телу настолько коротко, что Йере даже не роняет телефон. В отличие от электронки, которая, вспыхнув последний раз своим розовым индикатором, летит с последнего этажа вниз без шансов уцелеть. В полуночной тишине, разбавляемой только шуршанием колёс автомобилей, спешащих в аэропорт и обратно, даже слышно, как её маленький пластиковый корпус разбивается вдребезги о равнодушный асфальт.
- Ясно.
Ему страшно не хватает воздуха, и больше всего хочется причинить боль телу, которое вдруг становится тяжёлым и неосязаемым, будто упаковка, в которую, слишком большую и слишком небезопасную, по ошибке запихнули душу. Сев на пол балкона и привалившись спиной к ограждению, Йере стискивает ногтями – чёрно-жёлтым френчем, на пробу – бедро. Боль возвращает способность здраво мыслить. Понимать звуки и слова. Слышать, что женщина в трубке рыдает, вцепившись в волосы и наверняка опалив своей сигаретой чёлку. Нет, надо будет обязательно подарить ей электронку…
- Прости меня, - тихо, задушено просит Эрика. Шмыгает носом, тушит окурок, вытирает ладонью лицо. – Я очень… очень-очень-очень люблю Свена… Я очень-очень люблю тебя… - даже удивительно, что она говорит о любви не в порыве страсти, а, захлёбываясь слезами, обрубая ту немыслимую и неописуемую связь, что установилась за эти годы между ними. – Но, пойми меня, я очень… - она замолкает, чтобы проглотить ядовитый комок горечи собственных слёз. – Я очень хочу собственного ребёнка. Видеть, как он меняется, как растёт, слышать его первые слова, узнавать таланты… - голос пропадает окончательно, оставляя возможность только плакать, вцепившись в волосы, свернувшись в комок в кресле в той самой квартире, которая так и не стала за столько лет ей родной. – Прости меня… Прости…
Это только кажется, что полостная операция, это больно. Чем глубже рана, тем меньше боль, и, когда тебе наживую вырывают сердце, ты не чувствуешь вообще ничего. Первое потрясение отпускает очень быстро. Ну, что ж, это был, наверно, вопрос времени… Они ведь никогда не заговаривали о собственных детях – не о чем, после первого же разговора, когда всё как на духу выложили друг другу, было говорить.
- Эй, детка, - голос дрожит, но хотя бы слушается. Разум чист и пуст как сумеречное ночное августовское небо, в котором застряла половинка луны и маленький самолёт, заходящий на посадку. – Это же так здорово… Не реви, - руки дрожат так, что слышно, как перстень на пальце постукивает о кольцо-держатель на телефоне. – Ты же никогда не плачешь, это же… - от небольшого движения головой собравшиеся на щетине слёзы стекают холодным ручейком по шее. – Это же удел омег! Ты сама говорила! И что получается, ты плачешь, а я – нет? Как так-то? – кончик языка покалывает от соли крови с прокушенной губы. – Давай, переставай… Никогда не плачь, если я не могу тебя в этот момент обнять!
Всхлипывания на том конце связи притихают послушно, Эрика втягивает воздух, меняет, шурша домашним платьем, позу. Он знает, что она сворачивается калачиком, подобрав под себя ноги и положив под щёку ладонь, собираясь читать или переписываться с кем-нибудь перед сном. Буквально видит это и искренне, через всю боль, разгоняемую медленными ударами опустошённого сердца по телу, радуется, что, пусть так, но они всё же снова увидятся совсем скоро.
- Приезжайте вместе, - до ужаса хочется выть, но приходится просто спокойно говорить. Там ребёнок за стенкой, взрослый, наверняка читает до сих пор или рисует, но его нельзя пугать. – Мы ведь всё равно друзья, правда?
- Конечно, - её голос надтеснутый, тихий, но уже спокойный.
- И я тоже очень-очень люблю тебя и, конечно, уже очень-очень люблю твоего ребёнка… Сколько ему?
- Десять недель, - голос Эрики теплеет, и Йере улыбается в ответ.
- Замечательно… Я буду очень ждать встречи. Напиши, как возьмёшь билеты, встречу вас, если смогу.
- Спасибо, - она сбрасывает вызов, поцеловав микрофон и почти моментально засыпает, прижав к себе двухметровую плюшевую гусеницу, которую по распоряжению Свена несколько лет назад привёз ей неразговорчивый молодой мужчина с кудрявыми светлыми волосами и глубоко посаженными большими серо-голубыми глазами в хоккейном свитере клуба «Торонто».
Встать с пола балкона, чтобы хотя бы налить себе воды и умыться, Йере удаётся только через полчаса.
Инспекторы по делам несовершеннолетних никогда не бросают слова на ветер. К сожалению или счастью, Йере узнаёт об этом достоверно от Свена через несколько месяцев после первой стычки. В первую очередь женщина устанавливает наблюдение за ним и ещё несколькими парнями из неполных семей. Причём в качестве осведомителей она вербует не только учителей – а этим только в кайф донести на нерадивых родителей, - но и учеников, двое из которых и без того периодически задирали умного тихого парня, утверждавшего, что его отец скоро станет самым известным финским рэпером…
В один прекрасный день всё этот попросту закончилось большой дракой, выслушивать за которую пришлось не Йере, не Микке, а Тее – единственному оказавшемуся в городе знакомому взрослому. Приведя домой Свена и обработав ссадины и синяки, она очень подробно расписала по телефону подробности криминальных перспектив, которые, по словам инспектора, светят не только мальчику, но и его отцу и, бросив трубку, уехала домой. Это становится, пожалуй, последней каплей и по возвращении с выступления на разогреве у человека, имя которого знала, наверно, вся Финляндия, за исключением выступавших у него на разогреве, Йере первым же делом видит прижатую к холодильнику магнитиком из Турку яркую рекламку школы средней ступени, базирующуюся в Эспоо, и предоставляющую возможность обучаться заочно, почти полностью он-лайн.
- Это что?
Свет от ночника в виде анимешного безухого кота явственно пробивался под дверью в детскую, что означало, что даже, если Свен и уснул (что в час ночи было весьма сомнительно), его стоило разбудить.
Свен не спал. Не имея из-за побоев возможности устроиться в привычной позе, укрывшись одеялом на кровати, он сидел в кресле с мини-мольбертом на коленях, закутавшись в плед и, казалось бездумно водил фломастером по бумаге, зависнув на какой-то мысли.
- Доброй ночи, - оторвавшись от своего занятия, он поднял взгляд. Фингал под глазом стараниями выросшей в боевой канадской глубинке Теи практически не опух, но красно-фиолетовая полоса всё равно выдавала траекторию удара, прочие травмы были надёжно скрыты, но точно так же обработаны, пижамой и пледом. – Это он-лайн школа, я не хочу больше идти в свою. Переведи меня туда, пожалуйста…
- Домашнее обучение можно взять и в твоей школе…
Йере не возражал, но всё-таки хотел услышать все доводы. Пройдя в комнату, он сел на кровать, повертев в руках яблоко, которое собирался съесть, кинул его сыну. Свен яблоко поймал, но есть не стал, лишь повертел в руках, ловя на алые бока отсветы ночника, да положил на тумбочку. Ясно, завтра будет его рисовать.
- На их сайте написано, что у них более глубокое изучение искусства, ремесла и информатики, в старших классах есть дополнительная подготовка к поступлению в вузы. Плюс там есть третий язык, не только английский и шведский, но и немецкий или русский на выбор. И филиалы в нескольких странах, если захотим пожить где-то ещё, не надо будет переводиться.
- Это дорого, - вести обстоятельную беседу во втором часу ночи после напряжённого выступления, с гудящей от усталости головой и пустым желудком, не входило в планы омеги… Но дети, как известно, даже, если осведомлены о ваших планах, умеют менять их как никто другой.
- Ты можешь уволить продюсера и взять на его место кого-то, кто не будет требовать повышения зарплаты, но при этом будет знать о тебе всё… - Свен будто издевательски выгнул бровь, но со стороны казалось, что он давно провентилировал этот вопрос чуть ли не с экономическим отделом бизнес-центра, в котором продюсер Йере снимал студию, и только ждал, чтобы отец принял правильное решение.
- Ты Эрику описываешь, - фыркнул Йере, пытаясь вспомнить, видел ли он, заглядывая в холодильник ещё какую-нибудь еду. – Ну, или… - от внезапного озарения даже есть на секунду расхотелось. Он был крупно должен брату, и не только за регулярную, хоть и совершенно необязательную помощь с ребёнком. – Или Микку! Сын, ты гений, проси, чего хочешь!
- Переведи меня в он-лайн школу, - вернувшись к своей абстракции, просто попросил Свен. – И иди в душ, пожалуйста! У вас там на концертах специально все обычные сигареты курят, чтобы посильнее вонять!?
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!