Экстра. Адриан и Клодия

В те года казалось, род Таргариенов был проклят. У нынешнего короля, Визериса Таргариена, было всего две дочери: Виктория и Клодия. У его младшего брата, Рейнера Таргариена, сначала умерли младшие дети-близнецы от болезни, затем их мать, не справившись с горем, умерла в родах вместе с ребёнком. Средний сын, Бэйлор, умер от заражения крови. У Рейнера остался только старший сын, десятилетний слабенький Адриан Таргариен. Рейнер, не выдержав горя, совершил самоубийство. Адриан стал сиротой в десять лет. Его привезли в Красный замок на третий день после смерти отца. Мальчик сидел в карете, прижавшись к углу, и его глаза, зелёные, огромные, смотрели в пустоту. Он не плакал, он выплакал все слёзы за те три дня, что провёл в пустой спальне на Драконьем Камне, среди вещей, которые пахли отцом и матерью. Он не говорил. Он просто смотрел. Король Визерис встретил его в тронном зале. Он был стар, сед, и его лицо, когда он увидел племянника, исказилось болью. — Ты теперь будешь жить здесь, — сказал он. — Это твой дом. Адриан кивнул, но не произнёс ни слова. Визерис растерянно оглянулся на дочерей. Виктория, высокая, с холодными глазами, стояла у колонны и рассматривала свои ногти. Ей было всё равно. Клодия, младшая, тринадцати лет, с живым, подвижным лицом и синими волосами, собранными в высокий хвост, смотрела на мальчика с любопытством и жалостью. — Я присмотрю за ним, отец, — сказала она и, не дожидаясь разрешения, подошла к Адриану, взяла его за руку. — Пойдём, я покажу тебе замок. Он позволил увести себя. Её рука была тёплой, и он вцепился в неё, как утопающий в спасательный круг. С тех пор они были неразлучны. Клодия играла с ним, учила его древнему валирийскому, тому языку, на котором говорили драконы и старые короли. Она заставляла его повторять слова снова и снова, и когда он ошибался, била его по руке сложенной картой. — Неправильно! — говорила она, и её глаза смеялись. — Ты что, глупее дракона? — Драконы не говорят, — обиженно бормотал Адриан, потирая покрасневшую ладонь. — Они хотя бы понимают его. А ты и не понимаешь, и не говоришь, — парировала Клодия и снова принималась объяснять. Она учила его драться на мечах. Они выходили во внутренний двор, и Клодия, вооружившись деревянным клинком, атаковала его с криками и смехом. Адриан был ниже, слабее, но упрямее. Он поднимался с земли снова и снова, и его лицо горело от стыда и восхищения. — Ты держишь меч, как кочергу, — говорила Клодия, поправляя его хватку. — Сожми крепче. Не бойся, я не откушу тебе руку. — А если откусишь? — спрашивал он. — Тогда будешь учиться левой, — отвечала она и снова атаковала. Она не давала ему грустить. Когда он замирал у окна, глядя на море, и в его глазах появлялась та пустота, которую она так боялась, она подбегала, хватала его за руку и тащила куда-нибудь: на кухню за пирогами, в библиотеку за старыми картами, на драконью яму, где грелись на солнце огромные ящеры. — Смотри, — говорила она, указывая на Косу Смерти, которая поглядывала на Адриана одним глазом. — Она тоже потеряла своего всадника. Но она живёт дальше. И ты будешь. Виктория не обращала на мальчика внимания. Она проходила мимо, не глядя, и, если он заговаривал с ней, отвечала односложно, холодно. Ей было всё равно. А Адриан смотрел на Клодию с восхищением, с открытым ртом, с горящими глазами, с тем детским, безоговорочным обожанием, которое бывает только у тех, кто нашёл в этом мире единственного человека, готового согреть. Клодия смеялась над ним, лупила, когда он ошибался, и тайком, когда никто не видел, гладила его по голове и шептала: — Всё будет хорошо. Я с тобой. В свои десять лет Адриан стал наездником Косы Смерти. Огромная драконица его отца, серебряная, с сапфировыми глазами и крыльями, которые затмевали небо, приняла его. Она опустила голову, позволила прикоснуться к своей морде, и её горячее дыхание обдало его лицо. А потом она безоговорочно подчинилась. Клодия стояла у входа в яму, скрестив руки на груди, и улыбалась. — Теперь ты настоящий Таргариен, — сказала она. — Я всегда был Таргариеном, — ответил Адриан, и его голос был серьёзным. — Нет, — она покачала головой. — Теперь ты им стал. Они росли. Клодии стало пятнадцать, Адриану — двенадцать. Он вытянулся, стал немного выше, и его плечи, некогда узкие, начали шириться. Он уже не смотрел на неё с открытым ртом, теперь в его глазах было что-то другое, что-то, что заставляло Клодию отводить взгляд. А потом король Визерис позвал дочерей. Они стояли перед ним, Виктория, холодная и красивая, и Клодия, живая, с горящими глазами. Старый король тяжело вздохнул, потер переносицу. — Роду Таргариенов нужно продолжаться, — сказал он. — Вы должны найти себе мужей. Я не буду вас принуждать, но… было бы хорошо, если бы одна из вас вышла замуж за Адриана. Чистота крови — это важно. А оставшейся мы найдём другого мужа. Виктория молчала. Её лицо не выражало ничего, но внутри, где-то глубоко, зашевелилась ревность. Она не показывала её. Никогда. — Я не против, — сказала она, и её голос был ровным, как ледяная гладь. — Я тоже, — сказала Клодия, и её щёки порозовели. Визерис кивнул, вздохнул и послал за Адрианом. Мальчик вошёл в зал, и его лицо было бледным. Он знал, зачем его позвали. Слухи по замку разлетались быстро. — Адриан, — сказал король, и его голос был мягким. — Ты знаешь, что я хочу спросить. — Знаю, — ответил Адриан, и его голос дрогнул. — Кого ты выбираешь? Викторию или Клодию? Адриан покраснел до кончиков ушей, казалось, что даже его белые волосы стали розовыми от смущения. Его лицо горело, и он смотрел в пол, боясь поднять глаза. — Я… — начал он и замолк. Клодия стояла у окна, и её сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на него, на его серебряные волосы, на его плечи, на его руки, которые дрожали. И вдруг поняла, что ждёт. Ждёт, как никогда в жизни. — Клодию, — выдохнул Адриан. — Я выбираю Клодию. Король улыбнулся. Виктория отвернулась к окну, и её лицо было белым, как полотно. Клодия улыбнулась, и на её глазах выступили слёзы. — Дурак, — сказала она, когда они остались одни. — Ты мог выбрать Викторию. Она красивее. — Нет, — ответил Адриан, и в его глазах горел тот самый огонь, который она знала с детства. — Красивее нет. Она хотела ударить его, как в детстве, за глупость. Но вместо этого обняла, прижалась к его груди, и они стояли так, в пустом зале, и время остановилось. Пока они готовились к свадьбе, прошёл ещё год. Свадьба Виктории с Альбертом Баратеоном была сыграна первой. Церемония была пышной, но холодной, как и сама невеста. Виктория стояла у алтаря в белом платье, расшитом золотом, и её лицо не выражало ничего. Альберт, молодой, красивый, с чёрными, как смоль, волосами и синими глазами, улыбался, но в его улыбке было что-то натянутое, фальшивое. Клодия, сидевшая в первом ряду, смотрела на сестру и думала о том, что та, наверное, никогда не будет счастлива. Адриан сидел рядом и сжимал её руку. — Она выглядит… красиво, — сказал он, и его голос был неуверенным. — Она выглядит как статуя, — ответила Клодия. — Холодная и мраморная. И тупая. Адриан ничего не сказал. Он только посмотрел на Викторию, потом на Клодию, и подумал о том, что сделал правильный выбор. Отношения Адриана и Клодии тем временем росли и становились романтичнее. Они больше не были просто друзьями, наставницей и учеником, кузеном и кузиной. Теперь они были женихом и невестой, и это меняло всё. Адриан стал застенчивым, краснел, когда Клодия брала его за руку, и отводил взгляд, когда она смотрела на него слишком долго. Первый поцелуй случился в её спальне. Клодия показывала ему старые гобелены, и они стояли близко, слишком близко. Адриан чувствовал запах её волос и его сердце колотилось где-то в горле. — Клодия… — начал он и замолчал. Она повернулась, и их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Её глаза, синие и глубокие, как два океана, смотрели на него с ожиданием. — Что? — спросила она. Он наклонился и поцеловал её. Губы её были мягкими, тёплыми, и он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Поцелуй длился секунду или вечность, а потом Адриан отстранился, и его лицо было красным, как драконье пламя. Он едва не упал в обморок от смущения. — Я… прости, — пробормотал он. — Я не должен был… Клодия рассмеялась. — Дурак, — сказала она. — Ты должен был. Я ждала этого целый год. Он тогда первый раз чуть не умер. Стоял, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег, и не мог вымолвить ни слова. Клодия взяла его за руку, притянула к себе и поцеловала сама. Уверенно, спокойно, как будто делала это всю жизнь. — Запомни, — сказала она, отстраняясь. — В следующий раз не извиняйся. В другой раз они сидели в саду, под старым дубом, и Клодия притащила книгу для юных наследников по созданию детей. Толстый фолиант в кожаном переплёте, с картинками, от которых у Адриана загорелись щёки. — Что это? — спросил он, косясь на книгу с подозрением. — Нам нужно готовиться, — ответила Клодия, открывая фолиант. — Мы же поженимся. А после свадьбы… ну, ты понимаешь. Она начала читать вслух. Голос её был спокойным, деловитым, как у мейстера, читающего лекцию. Она описывала всё: от первого поцелуя до того, что должно было случиться в брачную ночь. Адриан слушал, и его лицо становилось всё краснее. Он закрыл лицо руками и застонал. — Клодия! — простонал он. — Прекрати! Я никогда такого не смогу сделать! Тем более с тобой! — Сможешь, — сказала она, и её глаза смеялись. — Это естественно. Все так делают. — Не все! — возразил он. — Я… Я не хочу так делать! Я не хочу даже думать об этом! — А придётся, — ответила она и продолжила читать, нарочито громко, с выражением. Адриан зажимал уши, но её голос всё равно пробивался сквозь пальцы. Он бормотал что-то о том, что она бессердечная, что она издевается над ним, что он сбежит на Драконий Камень и женится на своей драконице. Клодия смеялась до слёз, так, что у неё заболел живот, и она уронила книгу на траву. — Ты невыносим, — сказала она, вытирая глаза. — Но я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — буркнул Адриан, отнимая руки от лица. — Даже если ты мучительница. — Я твоя мучительница! И после свадьбы я буду мучить тебя всю жизнь! Она поцеловала его в щёку, и он снова покраснел. Затем была их свадьба. Скромная, как и хотели. Только свои, только близкие. Визерис сидел на троне и улыбался, хотя в его глазах стояли слёзы. Виктория стояла в стороне, и её лицо было спокойным, как у статуи. Альберт, её муж, держался рядом, но не смотрел на неё, он смотрел на Клодию. Адриану было тринадцать, Клодии — шестнадцать. Они были счастливы и любили друг друга той первой, детской любовью, которая бывает только раз в жизни, чистой, наивной, безоглядной. Они обменялись клятвами, и голос Адриана дрожал, и он сжимал руку Клодии так сильно, что она потом показывала синяки фрейлинам и смеялась. — Ты чуть не сломал мне пальцы, — сказала она после церемонии. — Прости, — ответил он, виновато. — Я волновался. — Я заметила, — усмехнулась она, — Вообще все заметили. Их первая брачная ночь была короткой и смущённой. Они стояли в спальне, и свечи горели, и за окнами шумел ветер. Адриан смотрел на Клодию, и его сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди и убежит, чтобы спрятаться в кустах. Она была в тонкой сорочке, и её волосы были распущены, и она была такой красивой, что у него перехватывало дыхание. — Ты боишься? — спросила она. — Нет, — ответил он, хотя врал и краснел от этого. Она подошла, взяла его за руку и поцеловала, так нежно и успокаивающе. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Я с тобой. Всё было неловко и быстро. Адриан боялся сделать больно, боялся сделать что-то не так, боялся, что она разочаруется. Клодия терпеливо направляла его, шептала слова утешения, и когда всё закончилось, они лежали в темноте, и их дыхание смешивалось. Адриан не спал. Он лежал на боку, глядя на Клодию, и целовал её руку, каждый палец, каждый сантиметр кожи, каждую маленькую костяшку. — Ты чего? — спросила она сонно. — Не могу поверить, что ты теперь моя жена, — ответил он. — Ты самая красивая. — Дурак, — прошептала она, улыбнувшись, и закрыла глаза. Он целовал её руку, пока она не уснула, а потом долго смотрел на неё, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. В том же году у них родился первый сын — Мейкар. Клодия мучилась родами почти сутки. Адриан, несмотря на запреты мейстера, настоял присутствовать. Он стоял у её постели, держал её за руку, вытирал пот со лба и шептал слова, которые не имели смысла. Когда Клодия закричала, он побледнел и чуть не упал в обморок, а Клодия засмеялась так громко и заливисто, забыв о боли. — Дыши, — говорил он, и его голос дрожал. — Дыши, моя любовь. Всё будет хорошо. Когда Мейкар появился на свет, красный, кричащий, с серебряным пушком на голове, Адриан заплакал. Он копошился вокруг Клодии, бегал с кровавыми тряпками, спотыкаясь о ковёр, помогал мейстеру, подавал воду, менял простыни, и его лицо было мокрым от слёз и соплей. — Ты такая смелая, — говорил он, целуя её лоб. — Ты такая сильная. Я люблю тебя. Клодия, уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами, хихикала с него. — Ты выглядишь хуже меня, — сказала она. — У тебя вид, будто это ты рожал. — Я переживал, — ответил он, вытирая нос рукавом. — Я так переживал. Она погладила его по голове и улыбнулась. — Всё хорошо. Я здесь. Мы оба здесь. После рождения Мейкара от них отстали с наследником. Клодия и Адриан вздохнули с облегчением. Теперь они могли жить для себя: путешествовать, летать на драконах, наслаждаться друг другом. Они объездили полмира. Летали на Косе Смерти и Графине над Узким морем, останавливались в Браавосе, в Пентосе, в Мире. Теперь уже Адриан учил Клодию боевым искусствам не деревянными мечами, а настоящими. Она учила его поэзии на древнем валирийском. Они спорили до хрипоты, мирились, целовались и снова спорили. Адриан участвовал в турнирах в Королевской Гавани, в Хайгардене, в Харренхолле, в Староместе. Он был молод, красив, опасен, и его имя гремело по Семи Королевствам. Клодия сидела на трибунах, болела за него, и когда он побеждал, она кричала громче всех. — Ты видел, как он упал? — говорила она потом, смеясь. — Твой противник выглядел как мокрая курица. — Он выглядел как мужчина, который только что встретил свою смерть, — отвечал Адриан, снимая шлем и улыбаясь. Она целовала его, и публика аплодировала. В те годы они были счастливы. По-настоящему, беззаботно, по-детски. Им казалось, что это никогда не кончится. Но всё кончается. Даже счастье. Вскоре начались беспорядки в стране. Пираты нападали на Дрифт Марк и Высокий Прилив, жгли города, грабили корабли, насиловали и убивали женщин и детей. Король Визерис, старый и больной, не мог командовать армией. Виктория, его старшая дочь, считала, что война — это не женское дело. Клодия была беременна, и Адриан настоял, чтобы она осталась в Красном замке. — Ты не поедешь, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я не позволю. — Я могу сражаться, — возразила Клодия, её живот уже округлился, и она держалась за поясницу. — Я не слабая. — Я знаю, — ответил он, целуя её в лоб. — Но я не хочу рисковать. Не тобой. Не нашим ребёнком. Она хотела спорить, но посмотрела в его горячие, полные страха и любви глаза и сдалась. — Возвращайся, — сказала она. — Живым. — Обещаю, — ответил он. Адриан был одним из сильнейших воинов королевства. Он летал на Косе Смерти над морем, и его тень накрывала вражеские корабли, и пламя драконицы сжигало пиратов в пепел. В той битве он сражался в одиночку против десятков кораблей. Он прыгал с одного судна на другое, и его меч, валирийская сталь, крушил врагов, и кровь лилась рекой. Корабли горели, люди кричали, а он шёл вперёд, не останавливаясь, не зная страха, не чувствуя боли. После той битвы его прозвали Гробовщиком. — Потому что он оставляет после себя только мёртвых, — говорили солдаты, и их голоса дрожали. — Потому что он сам похож на мертвеца, — шептали другие. — У него нет сердца. Только сталь и пламя. Но у него было сердце. Оно осталось в Красном замке, с Клодией и с их детьми. За все эти месяцы он вернулся только один раз, когда Клодия была на девятом месяце. Он прилетел ночью, весь в крови и грязи, и его лицо было измождённым, но, когда он увидел её с огромным животом, с усталыми, но счастливыми глазами, он улыбнулся. — Я здесь, — сказал он, — Я ведь обещал. — Ты обещал, — ответила она. Он снова был рядом с ней, когда она рожала. Держал за руку, вытирал пот со лба, шептал слова, которые не имели смысла. Когда Фрэнсис появилась на свет вся рыжая, с маленькими слипшимися глазами, с кулачками, сжатыми в ярости, Адриан снова заплакал. — Она похожа на тебя, — сказал он, держа дочь на руках. — На тебя, — возразила Клодия. — У неё твой характер. — У неё твой нос, — ответил он. — И твоё упрямство. — Это твоё упрямство, — усмехнулась она. — Моё — это красота. Он поцеловал её и не стал спорить. Спустя пару недель Адриан снова улетел на войну. Клодия стояла на стене замка, держа Фрэнсис на руках, и смотрела, как Коса Смерти исчезает в облаках. — Возвращайся, — прошептала она. — Возвращайся к нам. Месяц тянулся бесконечно. Клодия не спала ночами, прислушиваясь к каждому звуку, каждому крику птицы за окном. Фрэнсис росла, и её смех был единственным, что согревало холодные стены Красного замка. Каждый день Клодия выходила на стену и смотрела на горизонт, где небо сходилось с морем. А потом он вернулся. Коса Смерти опустилась во дворе, и Клодия выбежала навстречу, ещё не видя его, уже чувствуя. Адриан спрыгнул с драконьей спины, и она увидела его всего израненного, с перевязанной головой и рукой, с кровью, проступающей сквозь бинты, но живого. Он улыбнулся ей той самой улыбкой, которую она запомнила навсегда, и шагнул навстречу. — Я вернулся, — сказал он. — Как обещал. Она бросилась к нему, и они обнялись прямо посреди двора, среди слуг и стражников, и ей было всё равно, кто их увидит. Он пах дымом, кровью и морем, и она вдыхала этот запах, как самый родной. — Ты живой, — прошептала она. — Живой, — ответил он. — И снова с вами. Война закончилась. Они выиграли. Но Красный замок становился всё меньше. Виктория и Клодия ссорились теперь постоянно из-за наследства, из-за власти, из-за того, как воспитывать детей. Адриан стоял между ними, пытаясь гасить конфликты, но с каждым разом это удавалось всё хуже и в итоге прилетало и ему тоже. Им стало тесно в этих стенах, среди интриг и вечных споров. — Мы уедем, — сказал он однажды Клодии, когда очередная ссора с сестрой оставила её в слезах. — На Драконий Камень. Там тихо. Там только мы. Она кивнула, вытирая слёзы. — Там мы будем счастливы. Они переехали в тот же год. Драконий Камень встретил их холодным ветром и запахом моря, но Клодия знала, что здесь они будут свободны. Здесь никто не будет им указывать. Здесь они будут просто семьёй. Через год родился Винсент, их третий ребёнок, последний сын, которого они так ждали. Он появился на свет с синими волосами, как у матери, и с глазами, в которых сразу читалась та же глубокая, спокойная мудрость. Клодия держала его на руках, и Адриан стоял рядом, и они смотрели на него, и им казалось, что в этом мире есть только счастье. Они проводили много времени вместе. Летали на драконах, объезжали земли, собирали союзников. Клодия была счастлива той тихой, спокойной радостью, которая приходит, когда ты знаешь, что твоё место рядом с тем, кого любишь. Адриан учил детей держать меч, а по вечерам они сидели у камина, и Клодия читала вслух старые книги о драконах и королях. Их любовь только крепчала. С каждым годом, с каждым днём, с каждым поцелуем.

***

Прошло семь лет. Клодия была беременна четвёртым ребёнком. Они уже думали, что больше не будет, но этот малыш решил появиться позже остальных. Живот уже заметно округлился, и она часто ложилась днём, чувствуя, как тяжелеет тело. Однажды утром пришло письмо от Виктории. Тон был холодным, официальным, но в нём читалось требование: на Штормовых землях начались беспорядки, Альберт не справлялся, и королева требовала, чтобы кто-то из них, либо Адриан, либо Клодия, а лучше оба, отправился на помощь и усмирил мятеж. Клодия прочитала письмо и отложила его. — Она не изменилась, — сказала она. — Она никогда не изменится, — ответил Адриан. Они сидели в гостиной, и ветер с моря трепал занавески. Клодия положила руку на живот, чувствуя, как внутри шевелится ребёнок. — Я не могу лететь, — сказала она. — Ты же видишь. — Это и не обсуждается, — Адриан взял её за руку. — Я полечу один. Это не первый раз, помнишь? Я уже летал на Дрифт Марк. И всё было хорошо. Клодия смотрела на него, и в груди её что-то сжалось. Она не знала, что это, предчувствие, страх или просто усталость. — Будь осторожен, — сказала она. — Очень осторожен. Оставишь меня одну с четырьмя детьми, и я убью тебя. — Обещаю, — ответил он. Он поцеловал её в лоб, в живот, где росла их четвёртая жизнь, и вышел. Коса Смерти ждала его во дворе. В ту же ночь Винсент пришёл к матери весь в слезах. Ему было семь, и он плакал так, как плачут дети, когда видят что-то страшное. Клодия сидела у камина, читала книгу, и когда сын вбежал в комнату, она подняла голову. — Что случилось? — Мама, — всхлипывал Винсент, — мне приснился сон. — Сон? — она отложила книгу. — Какой сон? — Папа… папа в лесу. Он на лошади. Он едет, и вдруг олень… большой олень выбегает из деревьев. И падает на него. Своими рогами. Ему пробило спину, мама. Я видел кровь. Очень много крови. Клодия замерла. Сердце её на миг остановилось, но она заставила себя улыбнуться. — Это просто сон, Винсент, — сказала она, притягивая его к себе. — Папа сейчас далеко. Он не в лесу. Он на войне. С ним ничего не случится. — Но я видел, мама! — плакал мальчик. — Я видел, как он упал! — Это чушь, — твёрдо сказала Клодия. — Ты просто устал. Мы все устали. Иди спать. Она проводила его до постели, укрыла одеялом, поцеловала в лоб. И когда за ним закрылась дверь, она вернулась к камину и долго сидела, глядя на огонь. «Это чушь, — повторяла она про себя. — Просто детские страхи. Всё будет хорошо». Но внутри, где-то глубоко, холодной змеёй сворачивалось предчувствие. Она не знала, что это. Она просто сидела у камина и ждала. Через две недели Адриана вернули на Драконий Камень. Он лежал на носилках, и его тело было сломано настолько, что даже опытные лекари отводили глаза. Спина была разорвана так, что уже не угадывался ни позвоночник, ни мышцы, ничего. Позвонки торчали сквозь мясо, кожа была полностью сдёрнута, кровь не останавливали ни повязки, ни примочки. Говорили, что рядом с ним взорвалась пороховая бочка или что-то подобное. Никто не знал точно. Никто не видел. Он просто лежал на земле, когда его нашли, истекающий кровью, без сознания, с лицом, залитым грязью и слезами, которых он не чувствовал. Клодия стояла у его постели, и её руки дрожали. Она не плакала. Она не могла. Она смотрела на мужа, на его бледное, восковое лицо, на то, как он хрипит, как его тело содрогается от боли и как он плачет даже во сне, и внутри неё разрывалось что-то, что она не могла назвать. Дети сидели вокруг него и плакали. Фрэнсис, ей уже было девять, и она понимала больше, чем хотела бы, сжимала руку отца и шептала что-то, чего он не слышал. Винсент, маленький, испуганный, прятал лицо в плече матери и всхлипывал. Только Мейкар не приходил. Он стоял в дверях, наблюдал издалека, и на его лице не было ни боли, ни страха, только любопытство. Жестокое, холодное любопытство. Адриан редко приходил в сознание. Когда он открывал глаза, то это были секунды. Он смотрел на Клодию, пытался улыбнуться, но из горла вырывался только хрип. Иногда он плакал. От боли. От бессилия. От того, что не мог обнять её, не мог сказать, что всё будет хорошо. Маковое молоко уже не помогало. Лекари качали головами и шептались за дверью. «Он не выживет». Клодия слышала это. И не верила. За это время, пока Адриан лежал, Клодия поссорилась с Викторией. Сестра прилетела на Драконий Камень под предлогом «помощи», но её помощь была подобна мечу в спине и отраве в вине. — Ты никогда не будешь королевой, — сказала она, стоя у окна, и её голос был ровным, будто она обсуждала погоду. — Адриан умрёт. Ты должна найти себе нового мужа. Сидеть и рожать наследников. У меня не выходит. Значит, это твой долг. Клодия смотрела на неё, и внутри неё закипала такая ярость, что она едва сдерживалась. — Ты… ты специально, — прошептала она. — Ты подстроила это. Всё это. Чтобы убить его. Виктория улыбнулась той холодной, пугающей улыбкой, которую Клодия знала с детства. — Ты не докажешь, — сказала она. — Никто не докажет. Клодия хотела крикнуть, броситься на неё, но в этот момент она почувствовала, как что-то рвётся внутри неё. Боль, острая, как нож, пронзила живот, и она схватилась за стол, падая на колени. — Нет… — прошептала она. — Нет, только не сейчас… Ещё слишком рано. Виктория смотрела на неё сверху вниз, не двигаясь. Не помогая. Просто смотрела. — Похоже, ты рожаешь, — сказала она. — Удачных родов. И ушла. Клодия осталась одна на полу, и её крик разнёсся по замку. Он пришёл к ней, когда она уже лежала на кровати, и мейстеры бегали вокруг с мокрыми тряпками. Адриан, весь в бинтах, почти не способный двигаться, сидел рядом, держал её за руку, и его лицо было белым, как простыня. — Я здесь, — хрипел он. — Я с тобой. — Ты не должен, — плакала Клодия. — Ты умрёшь… — Пока ты живёшь — никогда, — ответил он. — Не в этот раз. Он обнимал её, превозмогая боль, и она вцеплялась в его плечи, кричала, плакала, и её крики смешивались с его хрипом, и время остановилось. Они родили мёртвую девочку. Мейстеры вынесли её, укутанную в белую ткань, и Клодия, прижимаясь к груди мужа, смотрела на неё, и в груди её было пусто. Так пусто, что она не могла дышать. Адриан сидел рядом, и его слёзы падали на её волосы, и он шептал что-то, чего она не слышала. Весь Драконий Камень рыдал в ту ночь. Слуги, стража, даже драконы, чуя смерть, издавали протяжные, тоскливые крики. И в этой тишине, в этом горе, Мейкар подошёл к матери. Он был спокоен. Слишком спокоен. На его лице застыла та хитрая, почти довольная улыбка, которую Клодия так боялась. — Мама, — сказал он. — Можно мне посмотреть на неё? На сестру? Клодия подняла голову. Её глаза были красными, опухшими, и она смотрела на сына так, будто видела его впервые. В его глазах не было ни скорби, ни сострадания. Только странный, жадный интерес. — Зачем? — прошептала она. — Хочу посмотреть, — ответил Мейкар. — Она же красивая, правда? Даже мёртвая. Так ещё красивее. Клодия вскочила, и в её руках, казалось, была сила, которую она не знала. Она закричала так, что стены задрожали. — Вон! Вон отсюда! Не смей приближаться к ней! Не смей даже смотреть! Она выгнала его, и он ушёл, не оборачиваясь. Но его улыбка осталась с ней. Клодия стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и её руки дрожали. Адриан смотрел на неё, и в его глазах была та же боль, что и у неё. — Он… он не должен был этого видеть, — прошептал он. — Он не должен был родиться, — ответила Клодия. — Иногда я думаю, что мы ошиблись. Что мы не должны были… Она не договорила. Слова застряли в горле. Адриан протянул руку, и она упала в его объятия. Они лежали на кровати, обнявшись, и плакали. Плакали о дочери, о сыне, которого они не узнавали, о том, что их мир рушился на части. И в эту ночь Клодия поняла: Виктория хотела убить её семью. И она почти преуспела.

***

Адриан восстанавливался долго. Очень долго. Месяцы боли, бессонных ночей, горячек, бесконечных перевязок, когда повязки меняли по три раза на дню, и Клодия сама сидела рядом, сжимая его руку, когда лекари вправляли позвонки. Ему было больно ходить, больно сидеть, больно лежать, боль не отпускала его ни на минуту. Но он терпел. Он улыбался детям, когда они заходили в комнату, говорил, что всё хорошо, что скоро встанет, что они снова полетят на драконах. И они помогали ему. Фрэнсис читала вслух, Винсент приносил воду, даже слуги, казалось, старались двигаться тише, чтобы не беспокоить принца. Только Мейкар держался в стороне. Он редко заходил к отцу, а когда заходил, смотрел на него с холодным, изучающим интересом, как смотрят на раненого зверя, который ещё может укусить. Клодия видела это. И её страх рос с каждым днём. — Он становится всё более жестоким, — говорила она Адриану, когда они оставались вдвоём. — Я видела, как он мучает животных. Как он смотрит на слуг. Как он говорил о сестре… о мёртвой дочери… — Клодия, — тихо сказал Адриан, и в его голосе звучала усталость. — Он наш сын. Мы не можем… — Я боюсь его, Адриан! — закричала она, и её голос сорвался на истерику. — Я боюсь того, что он сделает! С нами! С тобой! С Винсентом! Ты не видел его глаз, когда он просил посмотреть на тело! Он улыбался! Адриан смотрел на неё, и в его груди что-то оборвалось. Он видел, как она дрожит, как её лицо искажено страхом, как слёзы текут по щекам. Он потянулся к ней, обнял, прижал к себе, чувствуя, как её тело сотрясают рыдания. — Клодия, — сказал он, — что ты хочешь, чтобы я сделал? Она подняла на него глаза, красные, опухшие, и в них горела такая ненависть, что Адриан невольно отшатнулся. — Я хочу его смерти, — прошептала она. Адриан замер. — Что? — Я хочу его смерти! — закричала она. — Он — чудовище! Он — не мой сын! Он — ошибка! Я хочу, чтобы он исчез! Чтобы мы могли жить спокойно! Адриан схватил её за плечи, сильно, почти больно, и встряхнул. Он должен был услышать это ещё раз. — Ты хочешь его смерти? — спросил он. — Ты действительно этого хочешь? Клодия смотрела на него, и её губы дрожали. — Да, — прошептала она. — Да, я хочу этого. Я хочу, чтобы он умер. Адриан молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни осуждения, ни жалости. Только понимание. И боль. — Хорошо, — сказал он. — Я всё сделаю. Он отпустил её и отвернулся к окну. Охота была назначена через пару дней… Они выехали на рассвете. Лес был холодным, серым, и туман стелился по земле, скрывая следы. Адриан ехал впереди, и его рука лежала на рукояти меча. Мейкар следовал за ним, и на его лице застыла та самая, знакомая улыбка. — Отец, — сказал он, когда они оторвались от остальных. — Ты сегодня какой-то молчаливый. — Много думаю, — ответил Адриан, не оборачиваясь. — О чём? — О тебе. Мейкар усмехнулся. — Я тоже много о тебе думаю, отец. Интересно, как долго ты ещё протянешь. Адриан остановился. Повернулся к сыну. — Ты прав, — сказал он. — Это был глупый вопрос. Он выхватил меч. Удар был быстрым, точным, без лишней жестокости. Один взмах и Мейкар рухнул с лошади, даже не успев вскрикнуть. Глаза его остались открытыми, и в них застыло удивление, как будто он не верил, что отец на это способен. Адриан стоял над телом, и его рука дрожала. Он смотрел на сына, на его лицо, которое когда-то было лицом ребёнка, которого он держал на руках, и в груди его было пусто. Так пусто, что он не мог дышать. «Прости, — подумал он. — Прости, что не смог тебя спасти. Прости, что не смог тебя любить». Он развернулся и пошёл к лошади, даже не оглядываясь. Тело осталось лежать в лесу, но через пару часов Адриан вернулся со слугами, чтобы забрать труп, и никто никогда не узнал правды. Клодия ждала его дома. И когда он вошёл, она посмотрела на него, и в её глазах были слёзы. — Ты сделал это? — спросила она. — Да, — ответил он. — Всё кончено. Она упала в его объятия, и они плакали вместе о сыне, которого потеряли, о том, что они сделали, о том, что это был единственный выход.

***

Через год Фрэнсис вышла замуж за Алексиса из дома Мормонт, который был от неё без ума, как когда-то Адриан был от Клодии. Свадьба была скромной, но тёплой, и Клодия смотрела на дочь, на её счастливое лицо, и в её душе разливалась тихая радость. В этот же год Фрэнсис ждала ребёнка, и они с Адрианом уже обсуждали, каким будет их внук или внучка. Но их счастье кончилось болезнью Визериса. Старый король угасал быстро. Мейстеры говорили о старости, о слабом сердце, но Клодия не верила. Она видела, как Виктория улыбается, когда говорит об отце. Как её глаза блестят, когда она выходит из его покоев. У неё были такие глаза… как у кошки, которая наелась канарейки. Однажды ночью Визерис позвал Клодию. Она вошла в его комнату, и он, слабый, бледный, взял её за руку. — Клодия, — сказал он. — Я хочу, чтобы лорды присягнули тебе. Ты — моя наследница. Не Виктория. Ты. Ты — сильная. Умная. Ты готова править. Она — нет. Клодия плакала. Она редко плакала, но в тот момент не могла сдержать слёз. — Отец… — прошептала она. — Это всегда было твоим правом, — сказал он. — Я слишком долго терпел её ошибки. Ты станешь королевой. Я обещаю. Она вышла от него, и в её груди горела надежда. Но Визерис умер на следующий день. Внезапно. Слишком внезапно. Говорили, сердце. Но Клодия не верила. Она видела, как Виктория улыбалась, когда ей сообщили. Видела её холодные, торжествующие глаза. Лорды не успели присягнуть Клодии. Визерис медлил, ждал, боялся, что не все поддержат. А теперь Виктория заняла трон. И лорды аплодировали. Они аплодировали ей, потому что она обещала оставить всё как есть. Оставить их гнилые сделки, их взятки, их власть. А Клодия стала изгоем. Она сидела в своей комнате на Драконьем Камне, и её руки дрожали, когда она писала в своём дневнике. «Отец умер. Внезапно. Слишком внезапно. Говорят — сердце. Но я не верю. Я видела, как Виктория улыбалась, когда ей сообщили. У неё были такие глаза… как у кошки, которая наелась канарейки. Лорды не успели присягнуть мне. Отец медлил, ждал, боялся, что не все поддержат. А теперь… теперь Виктория заняла трон. И лорды аплодируют. Они аплодируют ей, потому что она обещает оставить всё как есть. Оставить их гнилые сделки, их взятки, их власть. А я… я изгой. Я жена Адриана, мать троих детей. И у меня есть дракон. У нас с Адрианом есть два дракона. И мы не сдадимся. Мы летим в столицу. Завтра. Мы потребуем справедливости. Мы заберём то, что принадлежит мне по праву. Я не позволю этой лживой интриганке править тем, что должно было стать моим. Адриан со мной. И он поклялся, что скорее сожжёт Королевскую Гавань, чем позволит Виктории уничтожить нашу семью. Я люблю его. Боги, как же я люблю этого безумца» Она закрыла дневник, и её руки дрожали. Но внутри неё горел огонь. Она подняла голову и посмотрела на Адриана. Он сидел у стола и чистил их доспехи: её и свои. Его руки, всё ещё слабые после ранения, двигались медленно, но в них чувствовалась та же твёрдая решимость, что и в её сердце. Он был сосредоточен, и в свете свечей его лицо казалось вырезанным из камня. Она улыбнулась ему. Он поднял взгляд, увидел её улыбку, и его губы дрогнули в ответ. — Что? — спросил он. — Ничего, — сказала она. — Просто я люблю тебя. Он отложил доспехи, подошёл к ней, обнял. И они стояли так, в тишине, в ночи, на краю своей судьбы, готовые сжечь весь мир ради друг друга.

***

Неделя спустя Клодия была уже мертва. Адриан сидел в темнице Виктории, прикованный цепями к стене, и его тело было сплошной раной. Его взяли под стражу сразу же, как только он нашёл тело жены. Его пытали. Долго, методично, безжалостно. Виктория сидела в углу темницы на принесённом из её покоев кресле и смотрела. Иногда она шипела ему на ухо проклятья о Клодии, о детях, о том, что она сделает с ними, если он хотя бы подумает о восстании. Она обещала, что заставит своих рыцарей насиловать Фрэнсис до смерти, а потом его внуков, и он будет смотреть, не имея сил вмешаться. Она давила на его старую рану на спине, ту, что не заживала годами, и приказывала рыцарям вскрывать её заново, не давая затянуться. Она говорила ему что-то о богах и смерти, что она станет властна над ней. Она говорила ему, что он никогда не увидит света, что он сгниёт здесь, что Клодия уже мертва, а он — следующий. Он кричал. Плакал. Молил о смерти. Но она не давала ему умереть. Она хотела, чтобы он страдал. Жил и страдал. Так прошёл целый год. Виктория пришла к нему снова. На этот раз не одна, за ней шли стражники, человек шесть, и все они несли хворост, сухую траву, мешки с чем-то, что пахло маслом. Адриан даже не поднял голову, когда лязгнул замок. Он уже не удивлялся её визитам. За год он привык к её шагам, к её голосу, к её холоду. Она приходила почти каждый день, то посмотреть, как его бьют, то посидеть в углу и помолчать, то прошептать новые проклятья. Он перестал реагировать. Перестал кричать. Иногда ему казалось, что он уже мёртв и просто не заметил этого. — Сегодня особенный день, — сказала Виктория, и голос её был тихим, почти ласковым. — Я принесла тебе помилование. Если переживёшь сегодняшний день, то я отпущу тебя. Адриан не ответил. Только слабо моргнул. Он сидел, прикованный цепями, и его тело было похоже на кровавое месиво. Сломанные пальцы с выдранными ногтями, разбитые губы и брови, ссадины на лице, которые не успевали заживать, огромные гематомы на ногах и торсе. Он видел хворост, который стражники складывали в центре камеры. Видел масло, которым поливали его. И понял всё. Его отцепили от стены. С трудом поставили на ноги, поволокли к стулу, который поставили посередине камеры в кругу хвороста. Туго привязали к нему кожаными ремнями, до боли, так что рёбра хрустнули. Обложили хворостом, сухой травой, пропитали маслом, и запах горелого дерева смешался с запахом его собственной гнили. Виктория подошла ближе. Она держала в руках факел, и её глаза блестели в его свете. — Ты всегда любил кричать, что ты дракон, что тебя невозможно убить, — сказала она. — Благодари меня, я дам тебе возможность умереть подобно твоим любимым чудовищам. В огне. Она поднесла факел к его ногам. Огонь лизнул солому, и пламя взметнулось вверх. Жёлтое, оранжевое, красное, жадное. Оно охватило хворост, поднялось выше, и Адриан почувствовал жар, тот самый, который он знал с детства, который он любил и никогда не боялся. Он закрыл глаза. Он ждал боли. Ждал крика. Ждал смерти, которую она обещала ему уже год. Но ничего не произошло. Огонь горел, но он не чувствовал его. Огонь лизал его кожу, его волосы, но они не обугливались. Огонь бегал по его одеждам, сжигая их, но он не замечал. Он сидел в центре пламени, и оно не касалось его. Как будто он был призраком. Как будто он уже был мёртв, и огонь не мог тронуть того, кто принадлежит смерти. Десять минут прошло. Виктория смотрела на это с расширенными глазами, и её лицо, холодное, надменное, начало трескаться. Она приказала тушить. Стражники бросились к нему, сбивая пламя мешками, засыпая песком, затаптывая ногами. Когда огонь погас, Адриан сидел на стуле, абсолютно голый, но абсолютно не тронутый огнём. Даже волосы его уцелели, и они падали на плечи и прикрывали его израненное нагое тело, блестя в тусклом свете. Он поднял голову. Усмехнулся той самой усмешкой, которую она ненавидела больше всего. — Настоящие Таргариены не горят, — сказал он, и голос его был тихим, хриплым, но чётким. — Если хочешь убедиться в этом ещё раз, то подожги себя сама. Ах, да. Ты ведь крыса, а не дракон. А крысы горят. Виктория смотрела на него, и в её глазах горела смесь ужаса и ярости. — Это… это невозможно, — прошептала она. — Ты… ты не человек. — Верно. Я Адриан Таргариен, урождённый дракон, — ответил он. Она хотела что-то сказать, но голос её сорвался. Она повернулась к стражникам, и её голос, когда она заговорила, был глухим, чужим. — Отпустите его. Развяжите. Дайте ему одежду и выпустите. Я больше не хочу его видеть. Она вышла, даже не оглянувшись. А Адриан остался сидеть на стуле, и его тело дрожало не от страха, от слабости. От того, что он выжил. Опять. Как всегда. Когда его выпустили, он уже не был человеком. Он был тенью, обтянутой кожей, с глазами, которые смотрели в пустоту и ничего не видели. Кости его торчали из-под бледной, покрытой шрамами кожи, и он не мог идти без помощи двух стражников, которые держали его под руки. Каждый шаг отдавался болью в сломанных позвонках, и он дышал тяжело, с хрипом, как дышат те, кто уже почти не жив. Он вышел во двор Красного замка, и солнце ударило в лицо, ослепив его. Он не видел света целый год, только сырость, кровь и темноту. Он прищурился, поднял голову, и увидел их. Фрэнсис стояла на крыльце. Она держалась за перила, чтобы не упасть. Рядом с ней стоял Альберт, её муж, и его лицо было бледным, как полотно. За ними — слуги, стражники, те, кто когда-то кланялся ему, называя королём-консортом. Они смотрели на него. И никто не узнал его. Фрэнсис сделала шаг вперёд, и её глаза расширились. — Это кто? — спросила она у стражников, и в её голосе не было страха, только удивление. Адриан хотел ответить, но из горла вырвался только хрип. Он попытался улыбнуться, но мышцы лица, израненные, зажившие неправильно, не слушались. Он протянул руку к дочери, и она отшатнулась. — Фрэнсис… — прошептал он. — Это я… Она смотрела на него, и в её глазах не было узнавания. Только страх и недоверие. — Папа? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Нет… нет, Вы не мой отец. Вы… вы не можете… Он хотел сказать что-то ещё, но силы оставили его. Он рухнул на колени, и стражники едва успели подхватить его. — Прости, — прошептал он. — Прости, что не вернулся раньше. Фрэнсис смотрела на него, и её лицо побелело. Она подошла ближе, присела рядом, и её руки, дрожащие, коснулись его лица. — Папа? — прошептала она. — Папа, это правда ты? Он кивнул, и из его глаз потекли слёзы. Она обняла его, и они сидели на ступенях Красного замка, и никто не смел подойти, пока она рыдала, прижимая его к себе, а он, слабый и сломленный, шептал: — Я вернулся. Всё будет хорошо. Но это была ложь.