Эпилог

Два года пролетели незаметно, как один длинный, тёплый день. В Королевстве воцарился мир. Не тот хрупкий, что держится на острие меча, а настоящий, выстраданный. Лорды перестали шептаться о переворотах и мятежах, торговые пути ожили, и в портах снова зазвенела монета. Даже погода будто смилостивилась: зимы стали мягче, а весны — дольше. Сиэлю исполнилось пятнадцать. Он вытянулся, плечи его стали шире, и в осанке появилась та уверенная прямота, которая бывает у людей, знающих своё место в мире. Он уже не был тем недовольным мальчишкой, что прятал лицо за чёлкой и не доверял никому. Теперь он смотрел на мир открыто единственным глазом, и в этом взгляде было столько твёрдости, что никто не смел сомневаться в его праве на трон. Они с Себастьяном всё так же жили на Драконьем Камне, но границы между островом и столицей стёрлись. Каждую неделю они либо прилетали в Королевскую Гавань, либо Гробовщик сам появлялся над скалами на своей драконице. Иногда с Фрэнсис, иногда один. Сиэль уже привык к этим визитам, и они перестали быть для него событием, а стали частью жизни, как завтрак или смена караула. Гробовщик серьёзно занялся его воспитанием. Нанял лучших учителей по истории, по стратегии, по языкам. Иногда сам садился напротив и объяснял, как вести переговоры с лордами, как распознавать ложь, как не проиграть битву ещё до того, как она началась. А по вечерам они выходили на скалы, и Гробовщик учил его общению с Фантомом так, как не могли научит учителя. Учил не командам, не приказам, а тому, что было важнее: доверию и внутренней связью Таргариенов с драконами. — Он чувствует твой страх, — говорил Адриан, стоя рядом, пока юный дракон кружил над ними. — Если ты боишься упасть, значит он тоже. Если ты уверен, то он понесёт тебя сквозь шторм. Сиэль слушал. Учился. И однажды, когда они кружили над морем вдвоём, Фантом и Коса Смерти, его дракон и дракон деда, он вдруг понял, что впервые за долгие годы не чувствует ни ненависти, ни страха. Только тихое спокойное тепло. День рождения Сиэля праздновали на Драконьем Камне впервые по-настоящему, по-семейному. Приехали Фрэнсис с Алексисом и их детьми, приехал Сома с Агни. Себастьян испек пирог с клубникой, привезённой из Дорна. Мейлин и Финни накрывали стол, смеясь и шутя. Бард и Гробовщик за столом сидели рядом, о чём-то тихо переговариваясь, и Себастьян, который сначала метал на них взгляды, как коршун на добычу, вдруг поймал себя на том, что улыбается. Просто смотрит на них и улыбается. А вечером, когда все разошлись, Сиэль подошёл к деду. Тот стоял на балконе, глядя на море. — Спасибо, — сказал мальчик. — За что? — За то, что не сдался. За то, что был рядом. За то, что не убил меня тогда. Гробовщик повернулся к нему. В его слепых глазах, как ни странно, блеснуло что-то живое. — Ты — моя кровь, — сказал он. — И я буду рядом, пока ты не научишься править сам. А после я уйду и никогда не помешаю тебе. Как и должен. Сиэль не ответил. Он просто обнял его впервые за много лет. И Гробовщик не отстранился. У Себастьяна и Адриана в отношениях тоже всё налаживалось. Не так, как в юношеских сказках с пылкой страстью и вечными признаниями. Их любовь стала другой. Глубже. Тихой. Они больше не прятались. Близкие знали и молчали. Кто осуждал, кто принимал, но вслух не говорил никто. Себастьян больше не вздрагивал, когда кто-то заходил в комнату, а Гробовщик перестал делать вид, что смотрит на него, как на слугу. Красный бог больше не давал о себе знать. Ни видений, ни голосов, ни огней. Адриан как-то сказал, что видимо он оставил их, устав ждать. Себастьян кивнул и не стал спорить. Но внутри, где-то глубоко, он всё ещё чувствовал связь, такую тонкую, как паутина, невидимую, но живую. Он не говорил об этом Адриану. Не хотел пугать. Не хотел возвращать ту ночь, когда всё почти рухнуло. Иногда, когда они сидели у камина или стояли на стене, глядя на море, Себастьян замечал, как Адриан задумчиво смотрит вдаль. Его лицо становилось отстранённым, почти прозрачным, и Себастьян не спрашивал, о чём он думает. Он просто подходил ближе, садился рядом, клал руку на плечо. И Адриан, не оборачиваясь, улыбался той самой улыбкой, которая появлялась на его лице только рядом с бастардом. Неожиданно для всех, и для Себастьяна в первую очередь, Гробовщик и Бард стали часто общаться. Сначала бастард был категорически против. Он делал всё, чтобы мужчины не оставались наедине: вклинивался в разговоры, уводил Барда под любым предлогом, придумывал срочные дела. Он боялся. Боялся, что они обсуждают его за спиной. Боялся, что Бард расскажет что-то лишнее. Боялся, что Адриан увидит в старом солдате что-то, что было между ним и Себастьяном, но никогда не было в их собственных отношениях. Но время шло, и Себастьян начал замечать, что в их встречах нет ничего опасного. Бард просто сидел рядом с королём и говорил о войне, о жизни, о том, как готовить рыбу, чтобы она не разваливалась на сковороде. А Гробовщик слушал и иногда улыбался. И в этих улыбках было что-то тёплое, почти братское. Себастьян перестал вмешиваться. Он просто садился между ними в большом зале, брал кубок вина и слушал. Слушал, как два старых воина говорят о прошлом, о потерях, о том, что никогда не будет, как раньше. Слушал, как они вспоминали своих жён, свои семьи. Слушал и понимал, что у двух мужчин на самом деле было столько общего, что, наверное, так и привлекало Себастьяна. Они стали семьёй. Очень странной, неправильной, но настоящей. И впервые за долгие годы Себастьян позволил себе поверить, что это навсегда.

***

Разговор с Сиэлем произошёл случайно, как это часто бывает. Вечером, на стене замка, когда оба смотрели на море и молчали. Сиэль, уже почти взрослый, смотрел на горизонт, и в его голосе не было злости, только усталое любопытство. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я всё удивляюсь. Ты уже почти шесть лет со мной. Спас меня. Живёшь здесь. Трахаешься тут с моим дедом. А я всё ещё не знаю, кто ты на самом деле. Что за тайну ты хранишь? Себастьян замер. Ветер трепал его волосы, и он долго смотрел на мальчика, который стал ему почти братом. — А ты хочешь знать? — спросил он. — Хочу, — ответил Сиэль. — Но если не скажешь, то я не буду настаивать. Ты имеешь право на свои секреты. Просто мы через столькое прошли, а ты до сих пор думаешь, что я не приму твои тайны. Себастьян кивнул. И решился. Он пришёл к Адриану в тот же вечер. Гробовщик сидел у камина, читал свиток, и когда Себастьян закрыл за собой дверь, поднял голову. Он научился угадывать настроение любимого по его шагам, дыханию, телодвижениям. Сейчас он был встревожен. — Что-то случилось? — Я хочу рассказать, — сказал Себастьян. — Всё. Сиэлю. Фрэнсис. Барду. Хватит врать. Гробовщик отложил свиток. Его лицо не изменилось, но пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил Себастьян. — Но я не могу больше. Ты же знаешь, что я… что эта ложь убивает меня. Адриан кивнул. Он знал. — Хорошо, — сказал он. — Тогда продумаем, как это сделать. С Сиэлем поговорим вдвоём — я и ты. Фрэнсис — я сам. А с Бардом ты поговоришь один. — А если они не поймут? — спросил Себастьян. Гробовщик смотрел на него долгим, тёплым взглядом. — Тогда я буду рядом. Ночью Себастьян не спал. Он ворочался, сбивал простыни, и Гробовщик, проснувшись от его метаний, сел на кровати и прищурился. — Ты как кот в мешке, которого на реку несут. Что с тобой? — Сиэль, — выдохнул Себастьян. — Я боюсь, как он отреагирует. Он же… ну, он считает меня своим. А я ему скажу, что его дед и мой дед тоже. Вот так номер. И что мы… Гробовщик устало хмыкнул. — Сиэль и раньше не жаловал наши отношения. Не думаю, что теперь что-то изменится. Он уже привык, что его дед — старый развратник, который спит с молоденьким бастардом. Теперь он просто узнает, что этот молоденький бастард ещё и его внук. Он переживёт. — А если нет? — спросил Себастьян. — Тогда ты будешь знать, что сказал правду, — ответил Гробовщик. — И это главное. Вечером следующего дня они пригласили Сиэля в гостиную. Тот вошёл с подозрением, оглянулся на зажжённые свечи, на серьёзные лица и сел в кресло напротив, скрестив руки на груди. — Выглядит так, будто меня собираются казнить, — сказал он. — Почти, — усмехнулся Себастьян, и усмешка вышла нервной. Он сел на диван, Гробовщик сел в кресло рядом. Сиэль смотрел на них, и в его глазе затаилось любопытство. — Я должен тебе кое-что сказать, — начал Себастьян, и голос его дрогнул. — Я… я не просто бастард с Севера. Мой отец — Мейкар Таргариен. Старший сын Адриана. Моя мать — Маргари Старк. Он замолчал, давая Сиэлю переварить. Мальчик смотрел на него непонимающе, потом перевёл взгляд на Гробовщика. — Ты знал? — спросил он. — Знал, — ответил Адриан, и в его голосе не было оправданий. — Узнал недавно. Он сам мне сказал. — И… — Сиэль смотрел то на одного, то на другого, и его единственный глаз расширялся. — Значит, вы… вы оба… — Мы кузены, — сказал Себастьян. — Я и ты. Сиэль встал. Лицо его побелело, и он отступил на шаг, потом на другой. — Ты… ты скрывал это всё время? — голос его сорвался. — Ты знал, что ты Таргариен? Что ты… что ты мой родственник? И молчал? — Знал, — ответил Себастьян. — И молчал. — А ты? — Сиэль повернулся к Гробовщику. — Ты знал, что спишь со своим внуком? И ничего не сказал? — Знал, — повторил Адриан. — И ничего не сказал. Сиэль побледнел ещё сильнее. Его лицо исказилось, и он прижал ладонь ко рту, будто его тошнило. — Вы… вы оба… это же… это же мерзость… Себастьян встал. Его глаза горели, и он шагнул к Сиэлю, сжимая кулаки. — Мерзость? — голос его зазвенел. — Ты говоришь о мерзости? А кто здесь женится на своих сёстрах и кузинах? Кто считает это нормой? Адриан был женат на своей кузине и родил с ней троих детей, и тебя это не волновало! — Эй! — возмутился на заднем фоне Адриан. — Не вмешивайся! Ты сам был помолвлен с кузиной — и тебя это не волновало! Да чтоб т знал, мы все в Вестеросе друг другу родственники! По родословным, по крови, по бракам — все мы из одного болота! И никого это не волнует! Он перевёл дыхание, и голос его стал тише. — Мы оба мужчины. У нас не будет детей. Мы не создадим новой династии, не нарушим порядок наследования, у нас не родится ещё один безумный долбоёб. Мы просто… просто любим друг друга. И единственный человек, с которым я счастлив — это он, — Себастьян кивнул на Гробовщика. — И мне больно, что ты, мой самый близкий друг, мой брат, уже который год не можешь это принять. Он замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только треском свечей. Себастьян сел обратно на диван, опустив голову. Сиэль стоял, глядя на него. Потом перевёл взгляд на Гробовщика. Тот сидел неподвижно, и его лицо было спокойным, но в руках, лежащих на коленях, чувствовалось напряжение. Он сглотнул, невольно задумался. Адриану уже было достаточно лет, и тело его слабело, здоровье ухудшалось. А Себастьян, этот чёртов ублюдок, любит его так сильно, что порой забывает, что в мире есть кто-то ещё кроме Адриана. И Сиэль будет пытаться объяснить вот этим двоим, что всё это неправильно и им стоит разойтись? Кто он такой, чтобы сделать это? — Тебе жить три понедельника, — сказал наконец Сиэль, глядя на деда. — Знаю, — ответил Гробовщик. Потом Сиэль посмотрел на Себастьяна. Долго, тяжело, будто пытаясь увидеть в нём что-то новое. — Ты прав, — сказал он. — Если вам обоим это нормально, я не буду лезть. Мы все — Таргариены, все мы выросли в этом безумии. Мне нечего тебе предъявить. Себастьян поднял голову. В его глазах блеснуло облегчение. — Я извиняюсь, — сказал он. — За монолог. Я просто… я просто устал врать и видеть презрение. Особенно от тебя. — Я знаю, — ответил Сиэль. — Я тоже устал. Он подошёл к Себастьяну, сел рядом и положил руку ему на плечо. — Мы семья, — сказал он. — Даже если странная. И это не изменится. Себастьян кивнул. Сглотнул ком в горле. — Спасибо, — сказал он. — Я не заслуживаю… — Заслуживаешь, — перебил Сиэль. — Ты заслуживаешь всего. Гробовщик смотрел на них, и на его губах появилась облегчённая улыбка. — Я горжусь вами, — сказал он. — Обоими. Себастьян фыркнул, вытирая глаза рукавом. — Ты нас щас добъёшь своей сентиментальностью, — сказал он. — Не говори больше ничего подобного никогда, пожалуйста. Через несколько дней после разговора с Сиэлем Гробовщик позвал Фрэнсис в сад. Был тёплый вечер, и старый король сидел на скамье под старой яблоней, глядя на море, вернее, делая вид. В его слепых глазах отражался закат, и на лице лежала та редкая, спокойная усталость, которая появлялась у него только рядом с дочерью. Фрэнсис села рядом. Она молча ждала, пока он заговорит. И он заговорил тихо, неспешно, без оправданий, просто рассказывая. О Мейкаре. О Маргари. О том, как узнал правду, как не мог поверить, как потом принял. О том, что Себастьян — его внук, и что они любят друг друга, и что он знает, как это неправильно, но не может ничего с собой поделать. Фрэнсис слушала. Молча. Не перебивая. Когда он закончил, она долго смотрела на него, а потом вздохнула и покачала головой. — Мне жаль, — сказала она. — Мне жаль, что я не знала с самого начала. Что ты не рассказал мне раньше. Что Себастьян… что он столько лет носил это в себе. — Я не хотел тебя тревожить, — ответил Гробовщик. — Ты всегда не хотел меня тревожить, и всегда тревожил, — горько усмехнулась Фрэнсис. — Но я твоя дочь. Я должна была знать. Гробовщик помолчал. Потом его лицо стало серьёзным, почти болезненным. — Иногда я думаю, — сказал он тихо, — сколько же таких бастардов оставил Мейкар. Сколько таких детей, о которых мы никогда не узнаем. Сколько таких Маргари, которых я не защитил. Фрэнсис положила руку на его плечо, сжала. — Ты не можешь исправить всё, — сказала она. — Но ты можешь исправить то, что в твоей власти. А в твоей власти — это быть рядом с ним. И ты это делаешь. Гробовщик кивнул. И они долго сидели в саду, глядя на закат, и ничего больше не говорили. Фрэнсис нашла Себастьяна после тренировки на мечах. Он стоял посреди двора, сняв рубашку, и вытирал пот с лица. Его тело, покрытое шрамами блестело в лучах заходящего солнца. Он увидел её, хотел усмехнуться, но она подошла и просто обняла его. Крепко, по-матерински, прижав его голову к своему плечу. Одной рукой гладила по мокрым волосам, как в детстве, когда он был маленьким и никто не хотел его обнимать, и никто его так не гладил. — Я очень рада, — сказала она, и голос её дрожал. — Что ты — мой племянник. Старший. Самый лучший. Мне плевать, что ты бастард. В тебе кровь Таргариенов. И кровь Старков. И я горжусь тобой. Себастьян не сразу нашёл, что ответить. Горло перехватило, в глазах защипало, и он просто обнял её в ответ, уткнувшись лицом в её плечо. — Спасибо, — прошептал он. Она погладила его по спине, и в этом жесте было столько тепла, что он на миг почувствовал себя ребёнком. Тем, кого не бьют, не обзывают, не выгоняют. Тем, кого просто любят. — Ты — моя кровь, — сказала она. — И я всегда буду рядом. Они стояли так долго, пока солнце не скрылось за горизонтом. С Бардом разговор был короче, но не менее тёплым. Они встретились на кухне, где старый повар ворочал что-то в котле. Себастьян сел на стол, как делал это много раз раньше, и рассказал всё. Бард слушал, не перебивая, и только когда бастард закончил, снял фартук, вытер руки и сел напротив. — Ну, — сказал он. — Бастард Таргариенов. Звучит лучше, чем бастард Старков. Поднялся. — Это всё, что ты можешь сказать? — удивился Себастьян. — А что я должен сказать? — Бард пожал плечами. — Ты всё тот же наглый ублюдок, который притащил меня в этот замок. Только теперь у тебя есть родня. Странная, конечно, но какая есть. И я за тебя рад. Себастьян усмехнулся. — Спасибо, старый ворчун. — Я старый повар, — поправил Бард. — И если ты сейчас разревешься, я вылью тебе суп на голову. Себастьян фыркнул, вытирая глаза. — Не тронь суп. Он хороший. Он вернулся к Адриану, когда уже стемнело. Гробовщик стоял на балконе, глядя на море, и когда Себастьян подошёл, он не обернулся, но его плечи чуть расслабились. — Ну как? — спросил он. — Бард знает, — ответил Себастьян, вставая рядом. — И он не против. Сказал, что рад за меня. И что я всё тот же наглый ублюдок, но теперь с родословной. Гробовщик усмехнулся. — Он хороший человек. — Ты бы его не нанял, если бы он был плохим, — сказал Себастьян. — Я его и не нанимал, — напомнил Адриан. — Это ты его нашёл. — Значит, у тебя просто хороший вкус в мужчинах, — усмехнулся Себастьян. Адриан повернул голову, и даже в темноте было видно, как он закатил глаза. — Ты невозможен, — сказал он. — А ты любишь меня за это. Гробовщик не ответил, но его рука легла на перила рядом с рукой Себастьяна. Их пальцы соприкоснулись. — Между прочим, — сказал Себастьян, и в его голосе зазвучали лукавые нотки, — я мог бы предложить тройничок. Гробовщик замер. Потом медленно повернулся к нему, и его лицо выражало смесь ужаса и возмущения. — Ты… ты с ума сошёл? — А что? — Себастьян пожал плечами. — Ты же сам сказал, что он тебе нравится. А я не против. — Я сказал, что он хороший человек! — возмутился Гробовщик. — А не что я хочу с ним в постель! — Ну, я не настаиваю, — усмехнулся Себастьян. — Просто предложил. Адриан смотрел на него с таким выражением, будто пытался решить, то ли убить его, то ли рассмеяться. — У меня либо что-то отвалится, — сказал он наконец, — либо остановится. Я старый человек, Себастьян. — Ты просто не даёшь себе шанса, — парировал бастард. — Старый человек не может быть так хорош в постели, а я не раз проверял! Адриан вздохнул, но в его вздохе было больше усталости, чем злости. Он отвернул голову к морю, замолчал. Себастьян тоже замолк, но продолжил улыбаться, а в голове невольно рисовались картинки. — Я подумаю, — сказал Адриан. Себастьян аж подпрыгнул от неожиданности. — Что? — Я сказал, что я подумаю, — повторил Гробовщик. — Не сейчас. И не завтра. Но я подумаю. Себастьян смотрел на него и не верил своим ушам. Потом расхохотался так громко, что, казалось, его смех разбудил весь замок. — Боже, я тебя люблю, — выдохнул он. — Знаю, — ответил Гробовщик. — Иди сюда. Себастьян положил голову ему на плечо, и они стояли на балконе, глядя на закат. Над морем кружили два дракона, Фантом и Коса Смерти, их силуэты сливались с закатным небом, как будто они тоже танцевали свой последний танец. Где-то внизу шумело море. И в этой тишине, в этом вечере, в этом тепле, которое они делили было всё, что им было нужно. Они не знали, что будет завтра. Но сегодня у них было это. И этого было достаточно.

***

Пять лет спустя Королевская Гавань цвела. Не буквально, конечно. Город всегда был серым, шумным, прокуренным, с его вонючими переулками, вечно мокрыми набережными и толпами торговцев, которые орали друг на друга, продавая рыбу, овощи и дешёвые безделушки. Но в нём появилось что-то новое, что-то живое, что заставляло людей улыбаться. Может быть, это был молодой король, который не прятался за стенами замка, а выезжал в народ, раздавал милостыню, слушал жалобы. Может быть, это была его невеста, которая открыла бесплатный лечебный дом для бедных. А может быть, просто пришло время, когда после долгих лет смуты и страха наступил мир. На башнях Красного замка развевались алые знамёна с трёхглавым драконом, и в каждом окне горел свет, и слуги бегали по коридорам с подносами, и лорды собирались на советы, и жизнь шла своим чередом. Старые раны затягивались и на стенах, и в сердцах. Разрушенные башни отстроили заново, и теперь они были выше, крепче, чем прежде. В тронном зале вымыли полы, и засохшие пятна крови, которые не могли отмыть годами, наконец исчезли. Только память о них осталась, но память — это не то, что можно смыть водой и щёткой. Сиэль был коронован в семнадцать. Гробовщик сам передал ему трон без сожалений, без горечи, с тихой, усталой гордостью. Церемония была скромной, без прежней пышности, без тысяч гостей, без недельных пиров, как того пожелал Сиэль. Только лорды Семи Королевств, только члены Малого совета, только близкие. Гробовщик стоял перед внуком, и его слепые глаза смотрели в пустоту, но он улыбался. — Ты готов? — спросил он. — Нет, — ответил Сиэль, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Но я научусь. Он научился. Не сразу, не без ошибок, не без боли. Первые два года были тяжёлыми: лорды интриговали, казна пустовала, народ роптал. Но Сиэль оказался упрямее, чем о нём думали. Он слушал Гробовщика, учился у Фрэнсис, советовался с Сомой. И постепенно королевство начало выпрямляться. Сейчас Сиэлю было двадцать. Он вырос высоким, стройным, красивым как отец, как Винсент, которого он почти не помнил. Его синие волосы стали длиннее, и он завязывал их в низкий хвост, открывая бледное лицо, с острыми скулами, с повязкой, закрывающей правый глаз. Но левый смотрел на мир со спокойной, твёрдой уверенностью. Он больше не прятал повязку под чёлкой, а носил её открыто, как знак того, что он выжил. И люди привыкли. Перестали шарахаться. Перестали шептаться за спиной. Просто видели в нём короля. Через год он должен был жениться на Салливан Тирелл. Они выбрали друг друга сами, без принуждения, без расчёта, без интриг. Сиэль полюбил её за острый ум и тихую, твёрдую верность. Салливан полюбила его за то, что он не боялся её гениальности, не прятался от её странностей, не смотрел на неё как на оружие. Их брак был по любви — редкий случай среди королей, но Сиэль всегда был редким случаем. Салливан теперь была главой лаборатории при Красном замке. Она создавала лекарства, которые спасали тысячи жизней, и яды, которые хранились в королевских подвалах на случай войны. Её зелёные глаза, когда она смотрела на Сиэля, становились мягкими, почти нежными, и никто, кроме него, не видел этой нежности. Она не была красавицей в привычном смысле: слишком худая, слишком бледная, с вечно взлохмаченными чёрными волосами, но Сиэль смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным созданием на земле. Элизабет была освобождена от брака, как ей и обещал Гробовщик. Она не вышла замуж, искала себя, путешествовала, училась. А потом вернулась на Медвежий остров и стала Леди Мормонт. Она правила вместе с братом Эдвардом, и её золотые волосы развевались на ветру, и её голос был твёрдым, и никто не смел перечить. Говорили, что она так и не полюбила никого, но, может быть, она просто не хотела никого, кроме себя. Она носила меч на поясе, как её мать, и её люди уважали её за то, что она не пряталась за чужими спинами. Иногда она приезжала в столицу на советы, на турниры, просто повидаться. И тогда Сиэль улыбался ей той редкой, тёплой улыбкой, которую она так любила в детстве. — Ты счастлива? — спросил он её однажды. — Да, — ответила она, и в её глазах не было лжи. — Я нашла себя. И этого достаточно. Фрэнсис и Алексис остались в Малом совете при Сиэле. Фрэнсис была мастером над законами, строгой, справедливой, неподкупной. Её боялись лорды, которые пытались обойти закон, и уважали те, кто искал правды. Она не изменилась, всё такая же прямая, с мечом на поясе, с голосом, который не терпел возражений. Но в её глазах, когда она смотрела на отца, появилось что-то новое. Это была не боль, не жалость, а тихое, спокойное принятие. Алексис был лордом-командующим Королевской гвардии. Он стал старше, седина тронула его светлые волосы, но он всё ещё был силён, всё ещё мог держать меч и командовать. Фрэнсис иногда думала о том, что жизнь могла быть другой, если бы не пожар, если бы не война, если бы не смерть. Но она не жалела. Она была там, где должна быть. Эдвард Мормонт, её сын, стал одним из ближайших союзников Сиэля. Он был суров, как северянин, и верен, как пёс. Он не искал славы, не рвался к власти, а просто делал то, что должен. Иногда он приезжал в столицу с отчётами, и тогда они с Сиэлем сидели до поздней ночи, вспоминая турниры, молодость, тех, кого уже нет. Сома и Агни остались в Дорне. Сома правил своей землёй мудро и справедливо, и народ любил его за щедрость и весёлый нрав. Он часто писал Сиэлю длинные, смешные письма, в которых рассказывал о лимонах, о солнце, о своих любовных похождениях, о том, как Агни спас его в очередной раз от гнева ревнивого мужа. Агни всё так же был рядом. Он не изменился ни на день, только морщин стало чуть больше. Они были не просто любовниками, не просто друзьями, не братьями, чем-то большим, чем слова. Сома иногда намекал, что Агни стоило бы жениться, но тот только качал головой и улыбался своей тёплой улыбкой. — Я уже женат на долге, — говорил он. — Этого достаточно. Сома в ответ смеялся и обещал найти ему невесту, но никогда не искал. Потому что знал: Агни — не тот, кто нуждается в ком-то, кроме него. Слуги, которые переехали в Красный замок, стали почти семьёй. Не по крови, но по духу. Финни превратился в высокого, застенчивого юношу с руками, которые умели выращивать цветы даже на голых скалах. Он разбил сад во внутреннем дворе Красного замка и теперь там всегда пахло летом, даже зимой. Мейлин не изменилась. Всё такая же острая, быстрая, опасная. Она носила кинжалы под юбками и улыбалась, когда кто-то пытался её недооценить. Она так и не вышла замуж, говорила, что мужчины ей не нужны, когда есть работа. Но иногда, по ночам, когда никто не видел, она сидела на стене замка и смотрела на звёзды. И в её глазах была такая тоска, что Бард, который подходил к ней с кружкой пива, молча садился рядом и не задавал вопросов. Бард стал похож на доброго дедушку из сказок. Но его руки по-прежнему помнили, как держать меч, и его глаза по-прежнему видели то, что другие не замечали. Он готовил для всего замка, и его пироги славились своей несъедобностью на всю столицу. Он никогда не говорил о прошлом, только улыбался и кормил всех, кто заходил на кухню. И люди шли к нему далеко не за едой, но и за советом, за теплом, за тихой, спокойной мудростью. Снейк стал смотрителем королевского зверинца. Он разговаривал с животными на языке, которого никто не понимал, и они слушались его. Его змеи ползали по замку свободно, но никого не кусали, они чувствовали, что Снейк не позволит им причинить вред. Он так и не научился говорить много, только короткие фразы, только по делу. Но в его глазах, когда он смотрел на детей, которые приходили в зверинец погладить змей, было что-то тёплое, почти отцовское. Танака остался личным слугой Сиэля. Он не изменился ни на день. Всё такой же прямой, несгибаемый, с лицом, которое не выражало ничего. Но Сиэль знал, что под этой маской скрывается человек, который готов умереть за него. Танака был рядом всегда, в тени, за спиной, на шаг позади. И Сиэль чувствовал это присутствие, и ему становилось спокойнее. Вольфрам, дворецкий Салливан, который когда-то бежал с ней из Хайгардена, стал главой королевской библиотеки. По приказу госпожи, он восстанавливал старые книги, переписывал свитки, хранил знания, которые могли пригодиться. Салливан приходила к нему в библиотеку, и они пили чай, и вспоминали прошлое. Вольфрам не жаловался на жизнь, просто делал своё дело. И этого было достаточно. Себастьян был признан бастардом дома Таргариенов, без прав на трон, но с правом носить имя, с правом стоять рядом, с правом быть тем, кем он стал. Он стал начальником Королевской стражи, и его люди боялись его и любили за справедливость, за верность, за то, что он никогда не просил их делать то, что не сделал бы сам. Ему было уже тридцать, и он был красив, ещё красивее, чем в молодости. Время добавило ему жёсткости, мужественности, той зрелой, опасной красоты, которая заставляла придворных дам вздыхать, а придворных лордов завидовать. Его волосы, тёмные, длинные, он собирал в хвост, как Сиэль, и на поясе всегда висел кинжал из валирийской стали, тот самый, который когда-то подарил ему Гробовщик. Он носил его не как оружие, а как память, как знак, как обещание. Он изменился. Стал спокойнее, мягче, но только с теми, кому доверял. С чужими он всё ещё был резок, насмешлив, опасен. Его люди знали: если Себастьян улыбается — это не всегда хорошо. Иногда его улыбка предвещала смерть. Но те, кто служил под его началом, знали и другое: он не бросит их в беде, он не предаст, он не продаст. Он был командиром, за которым шли в огонь. Иногда, по вечерам, когда замок затихал, он поднимался на стены и смотрел на юг — туда, где за горизонтом лежал Драконий Камень. Не от тоски, а от привычки. Он не жалел о прошлом. Он просто помнил. Гробовщику было пятьдесят семь. Роль десницы пошла ему на пользу, за пять лет он почти не изменился, разве что седины стало чуть больше, а морщины чуть глубже. Его лицо, израненное, с уродливым шрамом, перестало пугать тех, кто знал его. Он был спокоен, мудр, и его слепые глаза, которые уже не видели света, видели больше, чем многие зрячие. Он больше не носил корону, но она и не была ему нужна. Он был доволен своей участью: советовать, помогать, направлять. Его голос в Малом совете был тихим, но его слушали. Потому что он ошибался редко, и когда ошибался, признавал это. Он научился прощать себя. Не сразу, не легко, но научился. Он больше не боялся смерти. Он принял её как старую знакомую, которая когда-нибудь придёт. Но не сегодня. Сегодня он был жив, и это было главное. Они с Себастьяном уже не скрывали своих отношений от близких. Сиэль знал. Фрэнсис знала. Сома знал. Салливан знала. Никто не осуждал, у каждого было своё горе, своя боль, своя тайна. А они просто любили. Их любовь стала только крепче, доверительнее. Они делили одни покои на двоих, и в их спальне всегда было тепло, и на столе стояли цветы, и в камине горел огонь. По ночам, когда они лежали в обнимку, Гробовщик иногда спрашивал: — Ты не жалеешь? — О чём? — отвечал Себастьян. — О том, что связал свою жизнь со слепым стариком. Себастьян молчал. Потом целовал его в лоб. — Я жалею только о том, что мы не встретились раньше, — говорил он. — Но, наверное, тогда мы не поняли бы друг друга. Гробовщик улыбался и закрывал глаза. И они засыпали под шум ветра за окном, и им было тепло. Не от камина, а друг от друга.

***

Вечер опускался на Королевскую Гавань, окрашивая небо в розовый и золотой. Гробовщик стоял на балконе, опершись на перила, и его слепые глаза смотрели вдаль, туда, где море сливалось с небом. Он чувствовал тёплый, солёный ветер, пахнущий водорослями и свободой. И чувствовал, как за спиной тихо открывается дверь. — Я ждал тебя, — сказал он, не оборачиваясь. — Знаю, — ответил Себастьян. Он подошёл, встал за спиной, и его руки легли на талию Гробовщика. Потом губы коснулись его шеи. Легко, почти невесомо, как касание крыла бабочки. Гробовщик вздрогнул, но не отстранился. — Ты пристаёшь ко мне слишком часто, — сказал он, и в его голосе не было злости, только усталая, тёплая нежность. — У меня нет сил. — Неправда, — усмехнулся Себастьян, и его дыхание щекотало ухо. — Ты силён как никогда. — Я стар, — возразил Гробовщик. — И слеп. И немощен. — А я молод, красив и полон сил, — ответил Себастьян. — Значит, мы уравновешиваем друг друга. Гробовщик повернулся к ним, и его слепые глаза смотрели в лицо бастарда, не видя, но чувствуя каждую черту. — Ты невыносим, — сказал он. — А ты любишь меня за это, — ответил Себастьян. Гробовщик хотел возразить, но не успел. Себастьян снова поцеловал его, но на этот раз в губы, медленно, глубоко, так, как целуют тех, кого боятся потерять. Гробовщик ответил, и его руки обняли бастарда за шею, и они стояли так, на балконе, и ветер трепал их волосы, серебряные и тёмные, такие разные, но в свете заката казавшиеся почти одинаковыми. — Ты когда-нибудь хотел жениться? — спросил Гробовщик, отстраняясь. — Иметь детей? Себастьян покачал головой. Его лицо было спокойным, и в глазах не было ни тени сомнения. — Нет, — сказал он. — Я не хотел бы другой жизни, чем та, что у меня есть сейчас. Ты — моя семья. Сиэль — мой брат. Фрэнсис — моя тётя. Бард — мой друг. Мейлин, Финни, Снейк — мои дети. Этого достаточно. — А дети по крови? — У меня есть ты, — ответил Себастьян, и его губы изогнулись в улыбке. — Ты — моя кровь. Моя любовь. Ты — всё, что мне нужно. Гробовщик смотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся. — Ты хороший человек, Себастьян, — сказал он. — Лучший, чем я заслуживаю. — Ты заслуживаешь всего, — ответил Себастьян. — И даже больше. Они поцеловались снова, легко, почти целомудренно, как целуются на прощание, когда знают, что увидятся через минуту. А потом Себастьян взял его за руку, и они пошли в комнату, где горел камин, и на столе стоял ужин, и за окнами шумел город, и жизнь продолжалась. За стенами замка Королевская Гавань готовилась ко сну, и в порту гасли огни, и где-то далеко ревели драконы, Фантом, Маркиз и Коса Смерти, которые теперь жили в драконьей яме, под присмотром лучших смотрителей. Над морем поднималась луна, и её свет падал на чёрные скалы, на алые знамёна, на лица тех, кто стоял на стенах, охраняя покой королевства. А в маленькой спальне, где всегда было тепло, двое мужчин сидели у камина, и их руки были переплетены, и они не говорили ни слова. Потому что все слова уже были сказаны. Им не нужно было больше ничего. Только быть вместе. Навсегда.