Эпилог

      Возвращение в реальность было мучительным. Сознание Сакуры долго плутало в белом, вязком мареве, где не было ни боли, ни времени, а только тихий голос Рэя, раз за разом повторявший одну и ту же фразу: «Ты должна бороться».       Первым, что пробилось сквозь это онемение, стали звуки: мерный, раздражающий писк медицинских приборов и тихий шорох капельницы. Затем вернулись телесные ощущения. Собственное тело казалось чужим, налитым свинцом и невероятно тяжелым, словно его на глубину придавило толщей воды. Но в этой мертвенной стуже было одно единственное теплое пятно. Сакура почувствовала, что её рука лежит в чьей-то большой, горячей ладони. Пальцы этого человека были сухими, слегка шероховатыми от мозолей, и держали её руку так бережно, словно она была сделана из тончайшего, треснувшего стекла — малейшее лишнее усилие, и она рассыплется. С трудом собрав остатки воли, Сакура сделала то единственное, на что у неё хватило сил. Она не смогла открыть налившиеся свинцом веки, не смогла издать ни звука пересохшим горлом. Она просто слабо, едва ощутимо сжала в ответ чужие пальцы. Человек рядом резко, судорожно вздрогнул. Ладонь, державшая её руку, на мгновение напряглась, а затем сжалась чуть сильнее, даря такое осязаемое, отчаянное тепло, что Сакуре на секунду показалось, будто её силой вытягивают из темноты. Ей послышался тихий, рваный выдох, похожий на задушенный всхлип, и глухой, охрипший до неузнаваемости голос: — Сакура…       Но силы иссякли так же быстро, как появились. Сознание снова дало осечку, и Сакура соскользнула обратно в темноту, но этот сон уже не был прежним — он стал легким, спокойным и по-настоящему целебным. Когда Сакура открыла глаза в следующий раз, палата была залита солнцем. Пелена перед глазами рассеялась, дышать стало гораздо легче, а писк приборов больше не раздражал слух. Она медленно повернула голову. Стул у её кровати был пуст, но у самого окна, скрестив руки на груди, стояла Цунаде. Пятая Хокаге выглядела уставшей: на лице залегли глубокие тени, а зеленый плащ казался помятым. Заметив движение на койке, Хокаге стремительно подошла ближе, и в её строгих глазах промелькнуло то, что она так редко позволяла себе показывать — искреннее, глубокое облегчение. — Ну надо же, соизволила очнуться, — нарочито строго, но с явной дрожью в голосе произнесла Цунаде, прикладывая теплую ладонь к её лбу, чтобы проверить циркуляцию чакры. — Ну и заставила же ты нас побегать, Харуно.       Сакура попыталась облизать пересохшие губы. Голос подчинялся плохо, звуки выходили хриплыми и тихими, но первый вопрос, который сорвался с её губ, был неосознанным: — А где… Какаши? Она помнила то горячее прикосновение и хриплый голос из своего полузабытья.       Цунаде фыркнула, картинно закатила глаза и, отойдя к столику, налила в стакан немного воды. — Я отправила его спать, пригрозив, что лично запру его где-нибудь, если он не уберется из госпиталя, — ворчливо ответила Хокаге, помогая Сакуре приподняться и сделать глоток. — Шастает тут круглыми сутками. Недели две, пока ты была в коме, торчал под твоей дверью почти без сна и еды. Извёлся весь, смотреть было тошно.       Сакура сделала еще один глоток, чувствуя, как приятная прохлада смывает тяжесть из горла. Слова Цунаде отозвались внутри странным, щемящим чувством. Какаши, который всегда казался ей отстраненным и непробиваемым, всё это время ломался от страха за неё там, в больничном коридоре. — Ему нужно было поспать, — тихо произнесла Сакура. — Вот именно, — отрезала Цунаде, забирая стакан. — Так что и ты отдыхай. Набирайся сил. Вечером этот упрямец всё равно притащится обратно, уж я-то его знаю.       Солнце окончательно скрылось за крышами домов Конохи, окрасив больничную палату в мягкие, багрово-сумеречные тона. Цунаде ушла пару часов назад, оставив Сакуру наедине с тишиной. Сакура полулежала на подушках, бездумно глядя в окно, где на фоне темнеющего неба зажигались первые огни. Тихий, едва слышный шорох заставил её вздрогнуть. Дверь палаты приоткрылась очень осторожно. Какаши замер в проеме, несколько секунд он просто всматривался в полумрак палаты, и только встретившись с ней взглядом, наконец решился войти. Он был без своего привычного жилета джонина — в простой темной водолазке, с натянутой до самого носа маской и растрепанными серебряными волосами. Какаши двигался непривычно медленно, почти крадучись, словно под ногами было не прочное деревянное покрытие, а тонкий лед. — Привет, — тихо, почти шепотом произнес он, и его голос всё еще сохранял хрипоту. — Привет, — так же тихо отозвалась Сакура.       Какаши медленно прошел вглубь палаты. Он проигнорировал стоящий рядом стул и, помедлив секунду, аккуратно опустился на самый край её кровати. Он сидел неподвижно, напряженно, словно застыв в ожидании её реакции. В его взгляде промелькнула тревога. Он ждал. Ждал, вернется ли сейчас та ненависть, с которой она бросалась на него после смерти Рэя, или её сердце окончательно остыло. Но Сакура не отвернулась и не отдернула одеяло. Вместо этого она медленно вытянула руку и мягко, но уверенно накрыла его крупную ладонь своей. Какаши едва заметно вздрогнул. Сакура аккуратно перевернула его руку тыльной стороной вверх, внимательно осматривая запястье. Кожа была абсолютно чистой. Никаких черных линий. Она перевела взгляд на свои руки — проклятая фуин-печать Хидана исчезла без следа. — Печатей больше нет, — тихо произнесла Сакура, заглядывая ему прямо в глаза. — Мы свободны.       Какаши промолчал, но по тому, как тяжело опустились его плечи, Сакура поняла: он снова тонет в своем чувстве вины. В этой тишине она и сама вдруг отчетливо вспомнила тот ритуал. Вспомнила невыносимую, разрывающую на части боль, когда её чакра безумным потоком хлынула к нему. Какаши тогда сразу всё понял. Он пытался остановиться, пытался силой разорвать связь, готовый скорее умереть сам, лишь бы не навредить ей. Но она упрямо держала его. Она кричала сквозь слезы, запрещая ему сдаваться, и заставила довести дело до конца, из-за чего они оба едва не перешагнули черту невозврата. — Как ты? — негромко спросила она, прерывая его тяжелые мысли. — Нормально, — глухо ответил Какаши, устремив взгляд на их соединенные руки. — Мне досталось меньше. Мое тело… оно привыкло функционировать на грани из-за шарингана. Постоянное истощение для меня не новость.       Сакура понимала, что он недоговаривает, но внутри себя четко решила: она не хочет пока говорить о том, что случилось. Не сейчас. Это было слишком тяжело, слишком свежо, и им обоим нужно было время, чтобы просто научиться дышать заново.       Мягко сменив тему, она попросила: — Расскажи мне хорошие новости. Пожалуйста.       Какаши чуть прищурился, и эта мимолетная улыбка немного разгладила суровые тени вокруг его глаза. — Из хороших? Югао беременна. Тензо, кажется, окончательно потерял голову от радости. Ходит по деревне с совершенно глупой улыбкой и уже успел скупить половину детского магазина. Нам пришлось силой вытаскивать его из лавки, потому что коробки с вещами уже не помещались в его квартире.       Сакура искренне, тихо рассмеялась. Пока они говорили, их руки так и не разомкнулись. Наоборот, они продолжали держаться вместе, и Какаши начал медленно, едва ощутимо поглаживать пальцами её ладонь, делясь тем самым живым теплом, которого им обоим так не хватало. Но когда её смех затих, Сакура присмотрелась к его лицу внимательнее, и у неё перехватило дыхание. В мягком вечернем свете его изможденность проступила особенно отчетливо. Какаши сильно похудел, черты лица заострились, а под глазом залегли тяжелые, глубокие темные мешки. Он выглядел человеком, который днями не знал сна, сгорая изнутри от страха потерять её. Сакура не отпустила его руку. Она продолжала мягко поглаживать его пальцы в ответ, безмолвно давая ему понять, что теперь всё позади. Сакура провела в больничной палате ещё около недели. Дни тянулись медленно, заполненные капельницами, восстановительными процедурами и строгим контролем Шизуне. Сама она дойти до дома не могла, поэтому собрать и принести вещи для повседневной жизни попросила Какаши. Когда он в очередной раз пришел вечером, то молча, с абсолютно непроницаемым видом поставил у её кровати её же старый тканевый рюкзак. Постоял пару минут и сославшись на срочные дела, испарился. Оставшись одна, Сакура со вздохом потянула за замок и просто вывалила всё содержимое рюкзака себе на колени, чтобы оценить, всё ли он принес по списку. На белом больничном одеяле аккуратной кучкой легли её любимая книга по продвинутой медицине, привычная домашняя пижама, гигиенические средства, зубная щетка и расческа. Какаши педантично собрал каждую мелочь, которую она просила. Но среди этих понятных вещей Сакура вдруг наткнулась на неимоверное, просто абсурдное количество своего собственного нижнего белья. Из недр рюкзака, как из рога изобилия, посыпался безумный ворох кружева, хлопка и шелка всех возможных цветов. Сакура ошалело моргнула, глядя на эту гору. Она хмыкнула и, подцепив одним пальцем крошечные, откровенно кружевные трусики ядовито-розового цвета, задумчиво повертела их в воздухе. Судя по объему, Какаши от ужаса и смущения просто зажмурился, загреб ладонями весь ящик целиком и, не глядя, утрамбовал его в рюкзак, лишь бы поскорее сбежать из этой комнаты. На щеках Сакуры впервые за долгое время выступил яркий румянец, а по палате разнесся её тихий, искренний смех.       Прошло ещё немного времени, и настал долгожданный день выписки. Сакура наконец переоделась в свою чистую уличную одежду и попрощалась с медиками. Когда она переступила порог и вышла на высокое крыльцо госпиталя, в теле всё еще оставалась некоторая слабость — ноги после долгого постельного режима казались слегка ватными, а яркий солнечный свет заставил сощуриться. Но, опустив взгляд, она ничуть не удивилась. Прямо у выхода, прислонившись спиной деревянному столбу навеса, её поджидал Какаши. Он стоял, убрав руки в карманы брюк, и внимательно наблюдал за тем, как она делает первые шаги на свежем воздухе. Выглядел он как обычно спокойно, но Сакуре показалось, что маску на лицо он сегодня натянул даже чуть выше, чем обычно. Заметив её, он оттолкнулся от опоры и подошел ближе, мягко, но уверенно забирая у неё из рук рюкзак. — Привет, — спокойно сказал он, подстраиваясь под её неспешный шаг. — Я провожу тебя до дома. — Хорошо, — кивнула Сакура. — Пойдем.       И они неторопливо пошли по знакомым улицам Конохи в сторону её квартиры. Они вошли в квартиру. Внутри было душно — воздух застоялся за те недели, что Сакура провела на больничной койке. Какаши молча разулся у порога и отнес рюкзак в комнату, аккуратно уложив его на кресло, куда указала Сакура. — Спасибо, — тихо сказала она. — Я потом разберу.       Сакура обошла комнаты, распахивая окна настежь. Прохладный ветер Конохи ворвался внутрь, взметнув занавески и мгновенно унося с собой запах пыли и одиночества. На душе стало чуть легче. Они привычно переместились на маленькую кухню. Какаши, словно у себя дома, набрал в чайник воды и щелкнул конфоркой. Вскоре по комнате разлился мягкий аромат свежезаваренного травяного чая. Они сели за стол напротив друг друга. Чашки слабо дымились, а тишина между ними внезапно сделалась такой плотной, что её, казалось, можно было коснуться рукой. Наступил момент для разговора, которого они оба изо всех сил избегали всё это время. Прятаться за чаем и бытовыми мелочами больше не имело смысла. Какаши первым нарушил молчание. Он обхватил теплую кружку своими крупными ладонями и посмотрел на Сакуру. Его единственный открытый глаз в полумраке кухни казался неестественно темным. — Нам нужно обсудить то, что произошло, Сакура, — глухо начал он, и в его голосе проступила та самая тяжелая, гранитная серьезность шиноби. — То, что случилось во время снятия печати. И до...       Он сжал кружку сильнее, и под маской отчетливо обозначились резко очерченные скулы. Он снова тонул в своей вечной вине, готовый взять на себя грехи всего мира. — Цунаде рассказала мне, как твоя чакра выгорала, — продолжил он, устремив взгляд на остывающий чай. — Когда печать ломалась, мое тело буквально высасывало из тебя жизнь. Я чувствовал это, но ничего не мог сделать. Я оставил тебя на грани смерти. Я не должен был соглашаться на этот ритуал… — Какаши, перестань, — мягко, но твердо остановила его Сакура. Она потянулась через стол и уверенно накрыла его напряженные пальцы своей теплой ладонью. Какаши вздрогнул, но руки не убрал. — Посмотри на меня, — попросила она, заглядывая ему прямо в глаза. — Смотри. Мы свободны. Печати больше нет ни у тебя, ни у меня. И мы оба прекрасно знали, на что шли, когда открывали те свитки. Мы шиноби, Какаши. Это был наш общий выбор.       Она сделала короткую паузу, собираясь с духом, и чуть сильнее сжала его ладонь, заставляя слушать то, что было самым важным. — А насчет того, что было до… — Сакура сглотнула подступивший к горлу ком, но её голос прозвучал удивительно чисто. — Я ни о чем не жалею. И никогда не буду жалеть. Понимаешь? Хватит жрать себя изнутри и винить во всем подряд.       Этот разговор давался им обоим невероятно тяжело. Каждое слово приходилось вытягивать из глубины израненных душ, преодолевая сопротивление прошлого. Какаши долго молчал, всматриваясь в её лицо, словно пытался отыскать там хотя бы тень притворства или затаенной обиды. Но Сакура была предельно честна. Медленно, дюйм за дюймом, его плечи начали расслабляться, сбрасывая груз, который он нес весь этот долгий месяц. Он глубоко, судорожно вздохнул, и его голос опустился до едва различимого шепота, в котором обнажилась вся его скрытая уязвимость: — Я просто… больше не выдержу, Сакура. Если ты вдруг захочешь еще раз умереть… я этого не переживу.       Понимая, что все карты выложены на стол, Какаши неловко пошевелился. Он мягко высвободил руку и поднялся из-за стола, возвращая на лицо привычную маску отстраненности. — Что ж, тебе нужно отдыхать после выписки. Мне пора идти.       Он повернулся к двери, и его высокая фигура в полумраке кухни показалась Сакуре до ужаса одинокой. Ей физически стало больно от мысли, что он сейчас уйдет в свою пустую, холодную квартиру. В груди поднялось сильное, осознанное чувство. Её сердце сделало выбор. — Останься, — тихо, но так весомо, что Какаши мгновенно замер на пороге, попросила она. — Останься со мной.       Он медленно повернулся к ней, вглядываясь в темноту коридора. Сакура поднялась, подошла к нему почти вплотную и посмотрела снизу вверх прямо в его глаза. Эта короткая просьба прозвучала как самое настоящее признание. Какаши всматривался в её лицо несколько секунд, а затем молча, едва заметно кивнул. Он остался. Уже в спальне они легли в постель вместе, укрывшись одним большим одеялом. В комнате царил уютный полумрак, разбавляемый лишь слабым светом маленького настенного светильника. Какаши притянул её к себе — уверенно и бережно одновременно. Сакура доверчиво устроилась у него на груди, чувствуя под щекой размеренный, сильный стук его сердца. Какаши медленно проводил рукой по её голове, нежно гладя короткие розовые волосы, и время от времени едва ощутимо, почти невесомо целовал её в макушку. Она пролежала так довольно долго, слушая его дыхание. Затем Сакура медленно согнула руку в локте и подняла запястье к лицу, ловя бледный лучик света от ночника. Черных нитей фуин больше не было, но на коже, обвивая руку тонким кольцом, остались еле видные белесые шрамы. Сакура грустно улыбнулась. Она поняла, что эти отметины останутся с ними навсегда. Прошлое нельзя было переписать, Рэй и Хидан навсегда останутся частью их истории, но эти шрамы больше не болели. Они стали символом их свободы. Сакура протянула руку в сторону и быстрым движением выключила светильник над кроватью. Комната мгновенно погрузилась в густую, абсолютную темноту. В этой темноте Сакура сильнее прижалась к Какаши, утыкаясь носом в его шею. Какаши в ответ тут же сомкнул объятия, обняв её ещё крепче. Он уткнулся лицом в её волосы, укрывая её от всего остального мира, словно самую большую драгоценность, которую он поклялся защищать до самого конца.