Паразит

19 сентября 1997 года. Лес Дин. Каждый раз, когда она надевала медальон, он казался ей тяжелее. Не только физически — хотя и это тоже было правдой, — но и с ощущением тяжести, которая проникала под кожу. Гермиона всегда умела нести свой груз: книги, ожидания и даже секреты. Но это… это было что-то другое. Крестраж не висел у нее на груди, он врос в нее, проник в мышцы и костный мозг, давил своим холодным присутствием на те части ее тела, которые она изо всех сил старалась игнорировать. Не помогало и то, что по ночам она сначала снимала с себя кулон с камнем, прежде чем надеть медальон. Она не хотела рисковать и осквернять магию, которая стала ей так дорога, и не могла смириться с тем, что темная магия медальона может навсегда заглушить этот ровный пульс. Медальон что-то шептал. Иногда не словами, а просто вспышками беспокойства, разрозненными мыслями, которые принадлежали не ей. Но сегодня вечером… сегодня вечером он говорил ясно. «Им на тебя наплевать. Они просто используют тебя. Ты для них ребенок. грязнокровка.» Гермиона закрыла глаза, сжав руки в кулаки на коленях. Костер снаружи палатки давно погас, и единственным звуком было тихое дыхание Рона, который ворочался во сне и время от времени бормотал что-то невнятное. Гарри стоял на страже. Она была одна. «Ты притворяешься, что выше этого, — продолжал голос, ритмичный, плавный и ядовитый. Книги, планы и храбрость. Ты притворяешься, что выше чувств. Но ты знаешь, что это такое. Ты знаешь, кто ты и что чувствуешь.» У нее перехватило дыхание. Она поправила одеяло на коленях, ее пальцы дрожали. «Знают ли они, кто ты такая, Грейнджер? Знает ли Рон? Знает ли Гарри? Ты сама-то себе правду говоришь?» — Мне не нужно, — прошептала она. «Тебе не нужно... что? Признаваться? Говорить об этом вслух? Что... тебе нравятся женщины? Что ты их хочешь? Что у тебя все внутри переворачивается, когда она смотрит на тебя — когда на тебя смотрит любая из них?» — Заткнись, — прошипела она, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела. Рон пошевелился, но не проснулся. Медальон гудел, холодный и довольный, питаясь ее эмоциями, как паразит. «Андромеда. Нарцисса. Беллатрикс. Выбирай. Ты бы позволила любой из них вскрыть тебя и переставить твои внутренности, да? Ты бы наслаждалась каждой секундой.» Гермиона сидела, обхватив голову руками. Ее тошнило, а щеки горели от стыда и смущения. «Восхищение? Влюбленность в девушку? Так ты это называешь? Как будто ты не запомнила голос Андромеды. Как будто прикосновения Беллатрикс не жгли твою кожу несколько дней подряд. Как будто магия Нарциссы не заставляет тебя чувствовать себя возбужденной и жаждущей...» — Прекрати, — прошептала она. — Это не так. Это не... «Ты лжешь себе, — промурлыкал голос. Это самое худшее. Ты могла бы их заполучить — по крайней мере, женщину, — если бы позволила себе увидеть то, что перед тобой. Но ты этого не сделаешь. Потому что в глубине души ты все еще боишься. Ты знаешь, что недостойна. Она решительно покачала головой. — Это неправда.» Но эта мысль все равно задела за живое. Медальон не порождал сомнений — он лишь вторил им. А у Гермионы их было предостаточно. Под расписанием занятий, под заклинаниями и стратегиями, под аккуратными ярлычками, которые она использовала, чтобы разобраться в хаосе окружающего мира. «Дело ведь не в страхе перед миром, верно? — прошептал голос, на этот раз тише. Более вкрадчиво. — Волшебному миру нет дела до того, что ты хочешь женщину. Уже нет. Может, и было дело в твоем старом мире, но не в этом. Так зачем ты продолжаешь притворяться?» У нее пересохло в горле. — Это не влюбленность, — тихо сказала она. — Это… восхищение. Я восхищаюсь ими. Я… встречалась с Виктором. Даже ей самой эти слова показались неубедительными. «Тебе нравится, как выглядит грудь Беллатрикс в корсете? Нравится, как Нарцисса сжимает свою волшебную палочку? Тебе нравится, как Андромеда обращается с твоим телом, словно имеет на это право?» В ушах у нее зашумело. — Ты ничего не знаешь, — огрызнулась она. «Разве?» — проворковал крестраж. — Они достаточно взрослые, чтобы быть мне матерями. Я не думаю о них в таком ключе. «Но ты это делаешь! Хотя они, возможно, никогда не подумают о тебе в таком ключе. Такие, как они, никогда не захотят такую, как ты. Они чистокровные, потомки самого благородного и древнего рода Блэков. Практически королевская семья в волшебном мире. Кто ты для них? Грязнокровка. Отвратительная грязнокровка-школьница. Ты ничтожество.» — Это не имеет значения... чистота крови ничего не значит! И... я не школьница. Я совершеннолетняя, мне уже восемнадцать, плюс еще немного благодаря маховику. Теперь я совершеннолетняя во всех смыслах. — прошептала Гермиона, стараясь не выдать своих чувств. «О... но это так. Это значит... так много. В этом мире столько волшебства, что о его постижении можно только мечтать. Столько знаний, передаваемых из уст в уста, из поколения в поколение, только в самых чистых семьях. Ты учишься, стараешься изо всех сил с того самого момента, как узнала об этом мире, чтобы вписаться в него. Но этого никогда не будет достаточно.» — Нет! — Гермиона замотала головой, словно пытаясь физически избавиться от этого голоса в своей голове. — Я самая умная ведьма своего возраста — так все говорят. Я докажу, что все, кто во мне сомневается, ошибаются. «Гермиона, разве ты не понимаешь? Есть причина, по которой ты не узнаешь заклинания из книги Андромеды, не понимаешь, что за чары на браслете, и не знаешь, почему магия пульсирует в этом кулоне. Ты... не... понимаешь, и никогда не поймешь. Ты никогда не станешь им ровней. В лучшем случае ты будешь для них не более чем игрушкой. Ты никогда не будешь достойна их.» Дрожащими руками она сорвала медальон с цепочки. На шее остался едва заметный красный след. Она бросила его на пол и села, тяжело дыша и дрожа от ярости и чего-то еще, чему не могла дать названия. Последовавшая за этим тишина была почти невыносимой. Пустой звук эхом разносился по комнате. Она подтянула колени к груди, уткнулась в них подбородком и попыталась отдышаться. Она не была влюблена. Не могла быть влюблена. Она не думала о них так как о возлюбленных. Это было не то. У нее было слишком много дел. Война, которую нужно вести. Гарри, которого нужно защищать. И Рон тоже. Не было места для… тоски. Для смятения. Но правда зудела у нее под кожей. Голос медальона проник глубоко внутрь, обнажив то, что она не хотела признавать, не позволяла себе анализировать. Не тогда, когда эти мысли могли разорвать ее на части. Потому что, когда Нарцисса смотрела на нее, ей казалось, что ее впервые видят по-настоящему. Потому что, когда Беллатрикс сражалась с ней, в ней пробуждалось что-то, что в равной степени пугало и восхищало ее. Потому что, когда Андромеда обвила Гермиону руками, словно давая клятву, та чуть не расплакалась от того, насколько это было правильно. Она не знала, что это значит, она знала только, какие чувства это у нее вызывает, — и эти чувства были слишком сильными, чтобы их можно было описать. Она не была готова. Гермиона долго сидела в тишине, глядя на темный медальон, лежащий на полу палатки, и не в силах унять бурю в своем сердце. — 10 октября 1997 года. Малхэм-Коув. Деревья были не такими. Гермиона стояла в стеклянном лесу, а не в деревянном, и ветви над головой тихо позвякивали, словно от дуновения ветра, а не от движения воздуха. Свет лился мягкими, дрожащими лучами, слишком серебристыми, чтобы быть лунным, и слишком золотистыми, чтобы быть солнечным. Все вокруг мерцало в неподвижности, и ее дыхание странно зависало в воздухе. Где она была? Потом она увидела ее и забыла обо всем на свете. Андромеда стояла босиком на клочке земли, ее темные волосы развевались, как нимб, она склонила голову набок и наблюдала. Что здесь делала Андромеда? Или… это была Беллатрикс? Нет, у нее были слишком мягкие губы и нежные глаза. А волосы… светлые? Что? Нарцисса. Гермиона моргнула, в этом странном свете было трудно что-то разглядеть. Нет, не Нарцисса. Не совсем. Лицо снова слегка изменилось. Теперь это была улыбка Андромеды, с мерцающей ямочкой на щеке. Но глаза — немигающие, опасные, темные — несомненно принадлежали Беллатрикс. Сердце Гермионы бешено заколотилось от волнения. Она сделала шаг вперед. Деревья склонились к ней, словно прислушиваясь. В воздухе пахло лавандой, корицей, кедром. Казалось, воздух пропитался их ароматом. — Ты пришла, — сказала одна из них бархатным шепотом, который ласкал чувства Гермионы сильнее, чем физическое прикосновение. Гермиона обернулась, и теперь перед ней стояли все трое. Андромеда, бледная и высокая, скрестила руки на груди, но взгляд ее был мягким. Нарцисса, царственная и невозмутимая, блистала в лучах света, словно в короне. Беллатрикс, мрачная и дикая, улыбалась, приоткрыв губы, обещание что-то порочного. Их тела парили на грани друг друга, то приближаясь, то отдаляясь, словно калейдоскоп с одним и тем же лицом, разбитым на осколки и сложенным заново. Одно движение — и одно лицо превращалось в другое. Одна улыбалась, и остальные вторили ей спустя несколько секунд. — Ты мечтаешь о нас, — сказала Андромеда, делая шаг вперед. — Ты хочешь нас, — прошептала Нарцисса, едва касаясь губами шеи Гермионы, хотя сама она не сдвинулась с места. Беллатрикс медленно обошла ее, проводя пальцами по спине. — Или ты хочешь быть такими как мы? Ты вообще понимаешь, чего хочешь? — промурлыкала она. Гермиона попыталась что-то сказать, но в горле пересохло, и она не могла вымолвить ни слова. — Я... это не по-настоящему... — наконец выдавила она дрожащим голосом. И тогда Андромеда прикоснулась к ней. Едва заметное прикосновение пальцев к запястью Гермионы — почти случайное, почти ничего не значащее. Но от этого прикосновения по ее телу пробежала дрожь. Мир замер. Гермиона повернула голову — и это была она, Андромеда, конечно же, Андромеда, с этими нежными глазами и спокойной, размеренной грацией, — но потом ее губы изогнулись, и это были губы Беллатрикс. Надутые. Ухмыляющиеся. Опасные. И все же в них не было злобы. — Я думаю, ей это нравится, - сказала Беллатрикс, в голосе звучало веселье. — Неудивительно, - пробормотала Нарцисса, появляясь рядом с ней, как тень. Мы довольно ... неотразимы. — Она дерзко ухмыльнулась, подмигивая Гермионе. Губы Гермионы приоткрылись, но она понятия не имела, что хотела сказать. Теперь они были ближе, все вместе. Двигались синхронно, как вода. Рука Андромеды не покидала запястье Гермионы, она медленно поглаживала его, словно проверяя пульс. Нарцисса стояла перед ней и с тревожной нежностью заправляла прядь волос Гермионы за ухо. Белла кружила вокруг них, словно волк, ее магия буквально искрила на коже, а руки тянулись, чтобы подразнить Гермиону. Лес вокруг них пульсировал. Деревья дышали. Стеклянные ветви над головой мерцали. — Скажи это, — прошептала Беллатрикс, внезапно оказавшись у нее за спиной. Гермиона почувствовала губы у своего уха, а затем что-то влажное, похожее на язык. — Ты хочешь нас. Гермиона едва заметно покачала головой. Но когда Нарцисса подошла еще ближе — когда ее рука скользнула на бедро Гермионы, а большой палец начал медленно и уверенно поглаживать ее через тонкую ткань рубашки, — она не отстранилась, утонув в океане глаз Нарциссы. — Я не... — прошептала Гермиона. Ее голос оборвался, когда Андромеда наклонилась и прижалась губами к шее Гермионы. Это был не поцелуй. Это был не просто поцелуй. А потом Беллатрикс снова оказалась перед ней, слишком близко, и когда она наклонила голову, чтобы поцеловать Гермиону, та не стала ее останавливать. Она не могла этого сделать, но и не хотела даже пытаться. Вот это точно был поцелуй. Ее губы были теплыми, но чувство было мрачным, как голод. Неотразимым. Поцелуй прервался, и теперь уже Нарцисса взяла инициативу в свои руки. Ее поцелуй был более нежным, но таким же страстным и жадным. Гермиона застонала. Нарцисса радостно рассмеялась. Андромеда поцеловала ее в последний раз, словно это что-то значило. Это был поцелуй, который не требовал и не поглощал, а раскрывал. Он проник под кожу Гермионы и дал ей почувствовать себя невероятно значимой, словно она была вопросом, на который Андромеда уже ответила. Поцелуй задержался на ее губах, в груди, за ребрами, в том месте, которое она все это время пыталась защитить. В ее сердце. И ниже. Гермиона снова издала звук, ничего не могла с собой поделать. Ей было жарко, слишком жарко, и все чесалось. Ей хотелось, чтобы они трогали ее еще, трогали ниже… А потом они все снова оказались там. Одна. Трое. Никого. Лица расплывались — невозмутимость Нарциссы сменялась спокойной серьезностью Андромеды, а та — злобной ухмылкой Беллатрикс, и от этого у Гермионы кружилась голова. Их прикосновения ощущались даже тогда, когда их не было. Кончики пальцев касались ее горла. Ногти царапали спину. Дыхание у ее уха, теплое, многообещающее и пугающее. — Она мечтает о нас, — прошептал кто-то. Гермиона попыталась заговорить, но в этом месте язык словно онемел, она могла только чувствовать. Тяжесть желания, мерцание магии, прилипающей к ее коже, словно жаркие молнии, бешеный пульс в шее. Лужа между ее бедер. Сестры переглянулись. Андромеда медленно, лениво улыбнулась, словно точно знала, о чем думает Гермиона. — Ты наша, — сказала она. — Просто пока не хочешь этого признавать. Гермиона вздрогнула. Она не могла пошевелиться, а может, просто не хотела. Она издала отчаянный стон, внезапно осознав, что они больше не касаются ее. Нарцисса шагнула вперед, приложила руку к груди Гермионы и положила ладонь прямо на сердце. Оно бешено заколотилось под ее прикосновением, и Гермиона выгнулась. — Мы ждали, — мягко и уверенно сказала Нарцисса. — Скоро ты будешь готова. И на мгновение Гермиона поверила, что может принадлежать им. Всем им. Что, может быть, она уже принадлежала им. Мир накренился. Лес замерцал, становясь странным и темным. В воздухе кружились снежинки. Луна отливала серебром. А потом она начала падать... Ее тело резко проснулось. Она задыхалась, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди, а рубашка и волосы взмокли от пота. Она лихорадочно оглядывалась по сторонам, не понимая, где находится. В палатке было темно и тихо, слышалось только тяжелое дыхание Гарри на верхней полке. Это был всего лишь сон. Гермиона медленно откинулась на спину, вцепившись руками в простыню. Она машинально подняла руку и коснулась губ — они все еще покалывали от воспоминаний о поцелуе из сна. Поцелуи этих губ... Она подавила стон. Затем, сосредоточившись на равномерном пульсе крови в клиторе, который нельзя было игнорировать, она медленно опустила руку вниз, под пижамные шорты, и скользнула ею в трусики. Она резко и испуганно ахнула, осознав, насколько она мокрая: свидетельство ее желания из сна было горячим, липким и неоспоримым. Одного легкого прикосновения пальцев к скользкой, чувствительной коже было достаточно, чтобы она выгнулась, инстинктивно подавшись бедрами навстречу. В поисках трения. Она тихо застонала и закрыла глаза рукой, словно пытаясь отгородиться от реальности. Гарри спал над ней, а Рон бодрствовал снаружи, на страже. Она ничего не могла поделать со своим нынешним положением. Она не знала, радоваться ей или огорчаться. Гермиона неохотно убрала руку и беспокойно поерзала, устраиваясь поудобнее перед трудной ночью. Прошло, казалось, много часов, прежде чем она наконец уснула, мысленно вернувшись в мир голубых глаз, темных локонов и черной магии. — 27 октября 1997 года. Шервудский лес. В лесу было слишком тихо. Даже ветер, казалось, медлил, прежде чем пронестись сквозь ветви, не желая тревожить тревожную магию, окутывавшую их маленький лагерь, словно колючая проволока. Гермиона сидела у костра, скрестив ноги, с волшебной палочкой в руке, а медальон лежал у нее на ключице, словно клеймо. После того первого раза крестраж стал регулярно с ней разговаривать. Отношения с мальчиками становились все более напряженными. Шли недели, а они так и не продвинулись в уничтожении имеющегося у них крестража, не говоря уже о поиске новых. И то, что они по очереди надевали его, явно не помогало. Она натянула джемпер повыше, словно ткань могла заглушить настойчивый гул ужаса, исходящий от медальона. Она чувствовала, как он пульсирует в такт ее сердцебиению, с каждым ударом высасывая из нее тьму, словно сифон. Мысли путались. Руки болели. Ее душа… она уже не была уверена, что от нее осталось. «Ты ведь на самом деле не такая, как они, да? Не одна из них. Не совсем их. Она стиснула зубы и сосредоточилась на огне, стараясь не обращать внимания на голос. Ты нужна им, когда умна. Вот и все. Когда от тебя есть польза. Но не тогда, когда ты кто-то другой. Так было всегда.» Шепот был ее, но в то же время не ее. Издевательство над собственными мыслями, искаженное злобой крестража. «Знают ли они? Что ты думаешь о ней? Что ты думаешь обо всех троих? Что ты думаешь о них в темноте, поздно вечером? В своих снах?» Она зажмурилась. «То, как сжимается твой желудок, когда ты слышишь ее голос. То, как сжимается твоё сердце, когда она смотрит на тебя. Ты хотя бы знаешь, какую хочешь? Или все три? Сразу? Какой скандал. Жадная маленькая Грязнокровка, вечно желающая того, чему ты не можешь дать названия, чего ты никогда не сможешь получить.» — Стой, — прошептала она вслух, сжимая в одной руке волшебную палочку, а другую прижав к груди. Медальон жёг ей ладонь. «Это не влюбленность, говоришь ты себе. Просто восхищение. Просто очарование. Тогда почему они тебе снятся, а потом ты просыпаешься вся мокрая и хочешь себя потрогать? Мерзость.» Она стиснула зубы. — Это не так. Но даже ее собственные слова звучали неубедительно. Шли недели, и она все меньше верила в свои категоричные отрицания. Потому что правда была в том, что сестры не давали ей покоя. Не только их тайна, их магия, их мрачная история, но и они сами. Нарцисса со стальным характером, каждый взгляд которой был просчитан и невыносимо пронзителен. Беллатрикс, устрашающая и блистательная, двигавшаяся как сама война и излучавшая опасность каждой клеточкой своего тела. И Андромеда, нежная в минуты покоя, сокрушительная в своей преданности, улыбавшаяся так, словно знала все секреты Гермионы. Они жили в ее памяти, как призраки, не желая уходить, и Гермиона не знала, что это значит. Она не знала, что с этим делать. И ее сны, конечно, не помогали. — Однополые отношения не являются табу в нашем мире, — с горечью прошептала она себе под нос. — Это не то же самое, что в мире маглов. Это не имеет значения. Не должно иметь значения. Но имело. Потому что, даже если бы мир ее не наказал, она все равно не приняла бы себя. Впрочем, она полагала, что это не имеет значения, потому что все равно не могла их заполучить. Не могла, потому что двое из них были практически ее заклятыми врагами, не могла, потому что они были старше, настолько старше, что даже в волшебном мире это привлекло бы внимание. Не могла, потому что они были опасны. И уж тем более не тогда, когда она сама не была уверена, чего хочет больше — или же ей хотелось невозможного сочетания всех трех вариантов. Что, конечно же, было невозможно. Глупо даже думать об этом. Неразумно, невозможно и... непреодолимо. «Тебе никогда не будет достаточно, — шептал медальон. Ни для них. Ни для кого.» Гермиона натянула цепочку на голову, вздрогнув от холодного воздуха, коснувшегося кожи. Она никогда не спала с ним всю ночь, хотя и не говорила об этом мальчикам. Похоже, у них проблем было не меньше, чем у нее, — может быть, их неуверенность в себе не так сильно проявлялась. Последовавшая за этим тишина была оглушительной. Она смотрела на него... блестящий, зловещий, обычный. Ее руки дрожали. — Я ненавижу тебя, — тихо сказала она. — Я ненавижу тебя. Но она имела в виду не только крестраж. Она имела в виду тоску. И отчасти себя. — 30 октября 1997 года. Шервудский лес. Костер давно прогорел дотла, и за пределами защитных чар в воздухе висела сырая прохлада. Гермиона сидела, прислонившись спиной к одной из брезентовых стен палатки, и держала в руке волшебную палочку. Атмосфера в палатке была напряжённой. Рон тихо похрапывал в углу, крестраж теперь висел у него на шее, а Гарри медленно расхаживал взад-вперёд у входа в палатку. Она не знала, сколько времени прошло в тишине, пока её внимание не привлек едва различимый шорох. Она замерла, прищурилась и инстинктивно потянулась к защитным чарам. Ее чары действовали, но что-то приближалось. Едва различимые голоса доносились издалека. Она поднесла руку к шее и схватилась за кулон, но он был спокоен, совсем не так, как в ту ночь в кафе. Значит, опасности нет. Она вскарабкалась обратно в палатку и жестом подозвала Гарри. Он подбежал и присел рядом с ней на корточки прямо в грязи. Они стали прислушиваться. — Зачем они это сделали? — раздался низкий, но отчетливый голос Дина Томаса. Гермиона узнала его с первого взгляда, ведь они столько лет делили с ним гостиную и классы. — Не знаю. Эти ребята — храбрецы, но пытаться стащить гриффиндорский меч из кабинета Снейпа? С ума сойти, — раздался грубый ответ, голос которого Гермиона не узнала. К ним присоединился еще один голос, скрипучий и пронзительный, — похоже, это был гоблин. — Но это была подделка. Я бы узнал. Они перенесли меч в хранилище Беллатрикс в Гринготтсе, но это не настоящий клинок. Древние гоблины так не делают — мы не забываем своих. Повисла ошеломленная тишина. — Тогда зачем они его хранили? Зачем было отправлять его в Гринготтс? — спросил Дин. — Они, конечно, не знают, и я не собирался им рассказывать. Вмешиваться в дела волшебников — себе дороже. Хотя мы посмеялись. Обманули этих Пожирателей смерти. Знаете, она теперь Блэк. Муж умер, и слава богу. Он был худшим из волшебников, хотя она, наверное, сама его заслужила. Они не афишировали его смерть, но я узнал, когда она снова стала пользоваться только своим личным сейфом. — Меч! — воскликнула Гермиона, у которой голова шла кругом. Она совсем забыла о нем, забыла, что Дамблдор завещал его Гарри. Это почти заставило ее забыть об упоминании Беллатрикс... но не совсем. Она отложила эти мысли на потом. — Зачем Пожирателям смерти этот меч? — задумчиво произнесла она, обращаясь к Гарри. Второй голос ответил вслух, невольно вторя ее мыслям. — Они должны знать, что Дамблдор дорожил им. А Сами-Знаете-Кто не упустит ничего, что не контролирует. — Дамблдор ценил его... потому что он может уничтожать крестражи, — прошептала Гермиона себе под нос, и осознание этого обрушилось на нее, как гора. Гарри рядом с ней вытаращил глаза. Голоса стихли, когда группа двинулась дальше, и звук поглотили стены. В палатке повисла гнетущая тишина, пока они смотрели друг на друга. Их глаза сияли ярче, чем когда-либо за последние недели. Рон вяло пошевелился в углу. — Что происходит? — Меч… Дамблдор оставил его тебе, помнишь? Это было в его завещании. Это должно что-то значить. Он должен быть нужен, — воскликнула Гермиона. — Нужен, чтобы уничтожить крестражи, — закончил за неё Гарри. — Точно. Он принимает только то, что делает его сильнее. И ты пронзил им василиска! Его лезвие пропитано ядом. Рон потер глаза. — Значит… нам просто нужно найти Меч Гриффиндора. И мы понятия не имеем, где он. Звучит… просто. Так гораздо лучше, чем то, чем мы занимались последние месяцы. Его сарказм вызвал у Гермионы слабую усмешку, но напряжение в его позе не спадало — он еще не закончил. Ее пальцы зависли над волшебной палочкой в ожидании взрыва. — Итак… давайте проясним, — сказал он, выходя из тени с тем горьким и злым выражением лица, которое в последнее время появлялось у него все чаще. — Дамблдор дал тебе оружие, которое действительно может уничтожить крестражи… и не сказал, где оно находится и как его найти. Как и не сказал, как найти остальные крестражи. Какого черта мы вообще здесь делаем? Гермиона вздрогнула от голоса Рона, прозвучавшего как ругательство. Гарри застыл на месте, напряженно расправив плечи, словно готовясь к удару. — Мы делаем все, что в наших силах, — сухо ответил Гарри. — Мы пытаемся во всем разобраться. — Да неужели? — съязвил Рон. Он стоял, скрестив руки на груди, его щеки горели от холода и ярости. — Такое ощущение, что мы неделями мерзли в палатке, голодали и страдали в ожидании какого-то божественного откровения! Гермиона тоже встала, ее голос звучал напряженно. — Рон, это несправедливо… — Справедливо? — рявкнул он. — Ты думаешь, хоть что-то из этого справедливо? Дамблдор мертв. Проклятое ожерелье сводит нас всех с ума, мы не знаем, где остальные крестражи, а теперь выясняется, что единственное оружие, способное их уничтожить, тоже неизвестно где. Взгляд Рона остановился на Гермионе. — Если только, — медленно произнес он, — у тебя нет какого-то плана. Какой-то тайны, о которой ты нам еще не рассказала. Гермиона нахмурилась. — О чем ты? Он усмехнулся. — Не знаю. Может, твоя новая подруга поможет. Андромеда То… Блэк, кажется? В палатке воцарилась тишина. Гермиона открыла рот, но тут же закрыла. — Какое это имеет отношение к делу? — Не знаю, — сказал Рон нарочито небрежным тоном. — Ты пользуешься ее защитными чарами. Всегда носишь с собой кулон, который она тебе подарила. Каждый раз, когда мы говорим об Ордене, ты упоминаешь ее имя. Довольно странно, не правда ли? Насколько вы сблизились? Ты… ты сейчас с ней общаешься? Она знает, что мы делаем? Выражение лица Гермионы стало суровым. — Дело не в этом. Я не разговаривала с ней с тех пор, как мы вернулись с Гриммо. — Нет? Потому что, похоже, ты думаешь о ней больше, чем кто-либо из нас! — Она помогает Ордену, — отрезала Гермиона. — Она рискует жизнью, Рон. И если ты не можешь смириться с тем, что она действительно может быть полезной... — Она Блэк! — взорвался он. — И сестра Беллатрикс! Сестра Нарциссы, черт бы ее побрал, Малфой! Ты правда думаешь, что можно доверять кому-то вроде нее? — Она мать Тонкс, — повысила голос Гермиона. — Она ушла из этой семьи. От неё отреклись. Они не её семья. Что-то внутри нее сжалось от дурного предчувствия, когда она заговорила плохо о семье, о Беллатрикс и Нарциссе. Но она знала, что сейчас самый неподходящий момент, чтобы высказывать свои мысли о двух других членах этой семьи. Вряд ли когда-нибудь наступит подходящий момент, но... — Меня бы это не удивило! — крикнул Рон. — Она тёмная, Гермиона, и ты это знаешь. Я читал тот дневник, там есть магия крови. Тёмная магия крови! Он провёл пальцами по волосам, которые теперь были взъерошены. — Тебе... тебе это нравится, да? Тебе нравится, какая она могущественная. Какая умная. Ты говоришь о ней так, будто она какая-то непонятая героиня. И у тебя глаза на лоб полезли, когда она с тобой заговорила… — Я не витаю в облаках! — крикнула она в ответ, покраснев. Гарри сделал шаг вперед. — Рон... дружище... это не помогает. Но Рон его не слушал. Он не сводил глаз с Гермионы, и все невысказанные слова рвались наружу, а напряжение грозило выйти из-под контроля. — Она не та, за кого ты ее принимаешь, — сказал он. — И если ты возлагаешь на нее все свои надежды, то… ты нас всех погубишь. Гермиона стиснула зубы. — А что, собственно, ты сделал за последнее время, Рон? Кроме того, что дулся, жаловался и вел себя так, будто страдаешь только ты один? — Думаешь, я не вижу? — рявкнул он. — Вы с Гарри вечно шепчетесь, не разлей вода. Все эти годы! А теперь еще и Андромеда. Готов поспорить, как только меня не станет, вы вернетесь и пригласите ее занять мое место. Устроите чертову вечеринку. А я что? Лишний груз? — Никто этого не говорил! — быстро возразил Гарри, но Рон его не слушал. — С меня хватит, — сказал Рон слегка надломленным голосом. — Можете и дальше гоняться за призраками со своими тайными друзьями по переписке и вашими недодуманными планами. Я больше не буду мерзнуть, голодать и смотреть, как вы двое притворяетесь, будто все у вас под контролем. Гермиона сделала шаг вперед, вне себя от ярости. — Ты трус. Ты собираешься уйти? Сейчас? Когда у нас наконец-то появилась зацепка? — Лучше, чем сидеть здесь и смотреть, как ты вздыхаешь по кому-то, кто, скорее всего, такая же извращенная, как и все остальные члены этой семейки, и годится тебе в матери, игнорируя все более подходящие варианты прямо у тебя под глупым носом, — прорычал Рон. Гермиона отшатнулась, словно он ее ударил. В наступившей тишине было слышно, как муха пролетит. Лицо Рона исказилось всего на секунду — ровно настолько, чтобы она успела разглядеть боль под гневом. Он сорвал с шеи крестраж, сунул его Гарри и, не сказав ни слова, исчез. Треск эхом разнесся среди деревьев, словно выстрел. А потом наступила тишина. Гермиона застыла на месте, тяжело дыша, палочка дрожала в ее руке. В голове у нее все перемешалось, когда она поняла, что, скорее всего, медальон нашептывал ему все эти месяцы. Черт. Гарри потянулся к ней. — Гермиона… Но она покачала головой, на ее глазах выступили слезы. — Не надо. Гермиона отступала назад, пока не подкосились ноги, и она не рухнула на холодную землю, не в силах вздохнуть. Палатка казалась слишком тесной. Мысли в голове звучали слишком громко. Каждое слово, которое Рон бросил ей в лицо — об Андромеде, о том, кем она была, — эхом отдавалось в ее голове. Она не заметила, что Гарри пошевелился, пока он не присел рядом с ней на корточки, его рука зависла прямо над ее спиной, но не касалась. — Я ничего этого не хотела, — выдавила она, задыхаясь. — Я даже не знала — я не знала, что я чувствовала, не совсем. Это просто... Она замолчала. Снова повисла давящая тишина. Гарри был спокоен, но медленно протянул руку и коснулся ее плеча, успокаивая. Точно так же, как он поддерживал ее все эти годы. — Тебе не нужно ничего мне объяснять, — тихо сказал он. — Не сегодня. Гермиона покачала головой, по ее щекам текли слезы. — Но это во мне, Гарри. Крестраж… он знает. Он питался этим. Все, о чем я стараюсь не думать, все, что мне снится, — все это он вытянул из меня. А Рон… он просто… он все это сказал. Как будто он тоже это видел. Гарри слегка сжал ее руку, удерживая на месте. — Мне все равно, о ком ты думаешь, — сказал он. — Не в этом смысле. Мне не все равно, если тебе больно. И мне не все равно, если из-за крестража ты чувствуешь себя... виноватой. Потому что это не так. Она прерывисто вздохнула. — А что, если я такая же? Что, если… что, если во мне есть что-то от них? — Это не так, — просто ответил он, не до конца понимая, кого она имеет в виду под ними, но это не имело значения. — Ты ты. Ты та, кто спасает людей. Ты та, кто не дает нам развалиться. Без тебя мы бы пропали. Ее губы дрогнули. — Тогда почему мне кажется, что я уже сломлена? Гарри притянул ее к себе, обхватив руками, словно щитом. Она шмыгнула носом, вытирая слезы, которые все еще катились по щекам. — Мы… мы справимся и без него. Только ты и я, Гарри. Только ты и я.