Рождество

24 декабря 1997 года. Поместье Малфоев Поместье Малфоев мерцало в звездном свете, словно осколок льда, окутанный серебристым шелком и тенями. Бальный зал преобразился: с заколдованных стропил свисали сверкающие сосульки, в воздухе звучала тихая музыка, а между освещенными свечами столами скользили фигуры в мантиях с натянутыми улыбками. Это был спектакль: роскошь как маска, вежливость как прикрытие. А за всем этим скрывались кровь, амбиции и отчаянная борьба за власть. Чиновники министерства расхаживали с таким видом, будто они действительно принимают решения и занимают свои должности, но все знали, что по-настоящему властной фигурой был только один человек. Нарцисса с привычной грацией пробиралась сквозь толпу, останавливаясь, чтобы сухо поздороваться с мужчинами и женщинами, которые, вероятно, без колебаний убили бы ее, если бы им приказали. Ее платье было бледно-голубого оттенка, такого холодного, что он казался почти белым, а волосы были заплетены в замысловатую косу цвета платины. Она выглядела как идеальная хозяйка. Это была ее броня. В дальнем конце зала она заметила Северуса Снейпа, стоявшего в тени. Он с обычным пренебрежением оглядывал зал, держа в руке бокал вина, которое явно не пригубил, и, вероятно, мечтал оказаться где-нибудь в другом месте. В последнее время он редко покидал Хогвартс. Она без промедления подошла к нему. Никто бы не счел это странным — в конце концов, он был директором, почетным гостем, которого она не видела довольно давно. Никто бы не обратил на них внимания. — Северус, — сказала она голосом, гладким, как охлаждённое вино. — Как... празднично ты выглядишь. Снейп бросил на неё взгляд. — Я... терпеть не могу... этот театр. Ты же знаешь. Нарцисса позволила себе слегка улыбнуться. — Тогда, полагаю, хорошо, что ты здесь не ради танцев. — Нет, — пробормотал он низким голосом. — Я здесь по... другой причине. — Она метнула на него взгляд, уловив мрачный и серьезный тон его голоса. — И что же это за причина? — Меч, Меч Гриффиндора, — произнес он, едва шевеля губами, так тихо, что их точно никто не услышал бы. — Дамблдор оставил его Поттеру. Он хотел, чтобы он достался им — его портрет уже несколько месяцев пристает ко мне с этим вопросом. У Нарциссы голова шла кругом. Зачем им понадобился Меч Гриффиндора? Конечно, в бою, на дуэли волшебная палочка одолела бы меч, каким бы легендарным он ни был. Это была часть головоломки, над которой она ломала голову при каждом удобном случае с тех пор, как вернулась из Министерства. Что-то в этом было, но ей все еще не хватало слишком многих деталей, чтобы сложить картинку. Снейп шагнул ближе. — Вы, наверное, слышали, что его отправили в хранилище Беллатрикс в Гринготтсе, потому ей нужно было быть там, чтобы открыть его, но... это была всего лишь копия. Настоящий... — он огляделся, а затем наклонился ближе. — он готов. Я спрятал его, но... у меня нет возможности передать ее им. Выражение лица Нарциссы не изменилось, но ее голос стал еще тише и превратился в хриплый шепот, полный тревоги. — Как Дамблдор рассчитывал, что ты их найдешь? Он отправил их на поиски, а значит, наверняка позаботился о том, чтобы они оставили след, по которому ты сможешь пойти. — У них нет следов. И никогда не было, со времен Гриммо. Понятия не имею, как Альбус думал, что я смогу их найти, но у меня ничего не вышло. Полагаю, мисс Грейнджер... более продвинутая, чем он предполагал. Она заметает следы. Нарцисса долго молчала, размышляя. — Возможно, я смогу вам помочь. — Как? — тихо спросил он, приподняв бровь. Он был удивлен, хотя именно на это и надеялся, ради этого и пришел в тот вечер. Она посмотрела на него непроницаемым взглядом. Затем медленно кивнула, решив довериться. — Я дала ей браслет, один из амулетов на нем отслеживает ее перемещения — это старая семейная магия. Она связана с нашей кровью. Снейп слегка приподнял бровь. — Она знает? — Конечно, нет, — с горькой усмешкой ответила она. — Она даже не знает, что это от меня. Эта мысль все еще причиняла ей боль, вызывая укол ненужной ревности каждый раз, когда она думала о том, что сестра присвоила себе этот подарок. Он склонил голову набок. — Вы хотите, чтобы я... доставил его? Или?.. — он замолчал, подозревая, что она не доверит ему информацию об их местонахождении и будет хранить ее при себе, не желая рисковать. Она отрицательно покачала головой. — Нет. Я сама обо всем позабочусь. Встретимся… встретимся в Хогсмиде сегодня в полночь. Принесите меч, а я позабочусь о том, чтобы он попал к ним. — Чтобы сохранить его у себя, нужна храбрость, гриффиндорское мужество. Вы должны заслужить меч, его нельзя просто так получить. Я оставлю его в Запретном лесу у ворот замка. В полночь, в Запретном лесу… ну, этого должно быть достаточно. Она приподняла брови, но затем кивнула, легонько коснулась его руки и отстранилась — это был единственный видимый признак дружеских отношений за все время их общения. Они разошлись с привычной легкостью, их маски вернулись на место, и они снова погрузились в сверкающий вальс Пожирателей смерти и обмана. — Годрикова Впадина. Снег тихо поскрипывал под их ногами, заглушая каждый шаг, пока Гарри и Гермиона осторожно шли по узкой улочке вслед за старухой, в которой они подозревали Батильду Бэгшот. Годрикова Впадина была залита лунным светом, а ее крошечные домики слабо мерцали в тихой рождественской тишине. Она держала Гарри за руку, пока он впервые смотрел на могилу родителей, на то, что когда-то было их домом, его домом, на все добрые пожелания и послания, оставленные теми, кто приходил сюда. Она крепко сжимала его руку и думала:«почему никому раньше не пришло в голову привести сюда Гарри?» Гермиона крепче сжала палочку в затянутой в перчатку руке, чувствуя, как под кожей дрожат нервы. Она хотела надеть кулон — теперь она никуда без него не ходила, — но, выбегая из палатки, сунула его в бисерную сумочку, а с тех пор все происходило слишком быстро, чтобы она успела его достать. Она попыталась призвать его с помощью заклинания Акцио, но ничего не произошло, хотя она и не удивилась. Это был скорее магический предмет, чем ожерелье, и, без сомнения, он был защищен от подобных чар в целях безопасности. Она инстинктивно коснулась груди, пытаясь нащупать под пальто что-то холодное и тяжелое. Ничего не было. Она напряглась, как будто потеряла что-то важное. Наконец они добрались до старого дома, спрятанного за заросшим садом. Он был увит плющом и выглядел полуразрушенным, почти заброшенным. По спине у нее пробежал холодок, в душе зародилось дурное предчувствие. Они последовали за сутулой Батильдой Бэгшот внутрь. — Батильда? — спросил Гарри, все еще сомневаясь, что это действительно она. Женщина в дверях кивнула. При свете свечей Гермиона разглядела, что она сгорблена и выглядит странно, лицо у нее бледное, а глаза затуманены чем-то не совсем человеческим. Но Гарри шагнул вперед, и его сердце переполняли надежда и скорбь. Гермиона последовала за ними, насторожившись и уже убежденная, что что-то не так. В доме пахло гнилью, было слишком тихо и безлюдно. Ни Рождества, ни украшений. Только пыль и смерть. Она с подозрением огляделась, пока Гарри расспрашивал Батильду о найденной им картине и о том, что она узнала лицо из своего сна. В конце концов Батильда жестом указала Гарри на лестницу, приглашая его подняться за ней. Только Гарри. Гермиона едва заметно покачала головой. — Что-то не так, — одними губами произнесла она. Но Гарри, все еще пребывавший в трансе воспоминаний и тоски, в надежде покачал головой. — Может быть, Дамблдор велел ей отдать это только мне. Я сейчас вернусь. — Он уже поднимался за ней по лестнице. Они молча поднимались по скрипучим доскам. Гермиона ждала, затаив дыхание, сердце бешено колотилось в груди, все инстинкты были на пределе. На мгновение воцарилась тишина, а потом все резко оборвалось — с грохотом, с ужасом. Раздался грохот, возня, приглушенный удар. Она позвала его. — Гарри? Ответа не последовало. А потом — крик Гарри. Она уже бежала наверх, жалея, что на ней нет кулона. Но... ей это было не нужно. Ее магия пробудилась инстинктивно, сформировавшись за недели, а не за месяцы, под давлением, от боли и практики. Когда она поднялась наверх и увидела змею, то дала волю гневу и разочарованию. — Редукто! Коридор взорвался, разлетевшись на куски. Нагайна отпрянула, взвизгнув. — Протего Максима! — взревела она, заслоняя Гарри, когда Нагайна снова бросилась на него, разинув огромную пасть, словно собираясь проглотить его целиком. — Гермиона! — закричал Гарри, хватаясь за голову. — Это ловушка. Он идёт! Заклинания слетали с ее палочки быстрее, чем она думала, что сможет произносить их без помощи кулона. Ей не нужна была чужая хитрость или чья-то магия. Зачем, если у нее была своя? — Инкарцеро! — крикнула она, и магические нити обвились вокруг змеи, на несколько секунд задержав ее. — Конфриго! Под змеей лопнули половицы, и часть потолка обрушилась внутрь. — Гарри, давай! Они развернулись и побежали вниз по лестнице, а змея следовала за ними по пятам. Гарри схватился за лоб, его терзала жгучая, изнуряющая боль в шраме, а из-за неминуемого появления Волан-де-Морта он чувствовал себя не лучше первокурсника ни в магическом, ни в физическом плане. Они выбрались на улицу — морозный воздух обжег их, но опасность еще не миновала. Она схватила Гарри за руку и оттащила его в сторону, после чего с оглушительным треском аппарировала, а в открытую дверь влетел хвост Нагайны, как раз в тот момент, когда Гарри начал падать. В разрушенном верхнем коридоре материализовалась фигура Волан-де-Морта, который в ярости закричал. Они с грохотом приземлились в лесу. Гермиона рухнула на снег, тяжело дыша, а рядом с ней лежал без сознания Гарри, корчась от боли. Она торопливо осмотрела его, поворачивая его бьющееся в конвульсиях тело из стороны в сторону, чтобы найти раны. Его укусила змея? Но нет, физически он был в порядке, а то, что его мучило, происходило в его собственном сознании. Здесь она ничем не могла ему помочь. Она левитировала его на кровать, потому что физически не могла поднять, а потом со вздохом рухнула на свою койку. Она тяжело моргала, глядя в потолок, ночной холод наконец пробрал ее до костей, когда адреналин начал спадать, но в груди было спокойно. Она гордилась собой. — Мне это было не нужно, — тихо сказала она сама себе. — Больше не нужно. Нас защищала я. Она рылась в сумке, пока наконец не нашла кулон, который завалился под упаковку с жаброслями. Она надела его обратно на шею и довольно хмыкнула, ощутив его успокаивающее тепло после ночного стресса и страха. Она поняла, что чему-то научилась — не просто позаимствовала силу, но освоила дисциплину, придавшую форму ее силе. Она не просто переняла магию, которая, как она подозревала, принадлежала Беллатрикс Блэк. Она сделала ее своей, и теперь чувствовала, что может стоять на своих двоих тверже, чем когда-либо прежде. Она прислонилась спиной к рюкзаку, рассеянно поглаживая его пальцами. Рюкзак пульсировал едва заметным теплом — словно внимательное присутствие, которому больше не нужно было ничего говорить. Сегодня вечером она снова столкнулась лицом к лицу со смертью. Без плана, без стратегии, без предупреждения. Она пошла туда, потому что должна была, потому что она была нужна Гарри и потому что больше никто не собирался идти. Долгое время она считала, что сила — это то, к чему нужно готовиться: читать книги, практиковаться в заклинаниях, зачаровывать предметы. Но та сила, которая наполнила ее, когда она встала между Гарри и Нагайной, была другой. Она не имела ничего общего с подготовкой. Она бросила взгляд на Гарри, который все еще был без сознания и бледнел в лунном свете, проникавшем через полог палатки. Она не могла защитить его от всего. Ни от Волан-де-Морта, ни от крестража, ни даже от его собственного разума. Эта беспомощность все еще тяжким грузом лежала у нее на сердце. Гермиона закрыла глаза. — Меня не всегда будет хватать, — прошептала она в тишине. — Но я никогда не перестану стараться. Кулон тихо загудел, словно в знак согласия. — Запретный лес. Воздух раскололся с треском, когда Нарцисса аппарировала на заснеженную мощеную улицу Хогсмида. Ее ботинки на дюйм погрузились в белый порошок — единственное движение в этом безмолвном пейзаже. Небо над головой было темным, лишь полная луна ярко сияла, словно маяк. Наступила полночь. Она пошла знакомой дорогой к замку, и ее взгляд упал на кромку леса — Запретный лес. Она не позволила себе колебаться. Нарцисса крепче сжала палочку, и ее лакированная рукоятка охладила ее затянутую в перчатку ладонь. Она поправила подбитый мехом плащ, сделала глубокий прерывистый вдох и шагнула в чащу. Тени быстро поглотили ее. Каждый шаг заглушался скрипом снега и шуршанием опавших листьев, голые ветви над головой тянулись к ней, словно пальцы. Ее дыхание, поверхностное и осторожное, окутывало ее облачком пара. Она держалась прямо и величественно, несмотря на то, что сердце громко и неистово стучало в ушах. Где-то на востоке темноту прорезал долгий заунывный вой. Она вздрогнула. Нет. Держи себя в руках, Нарцисса. Она никогда не была безрассудно храброй, как гриффиндорцы. И уж точно никогда не бродила по лесу в школьные годы — ей не хватало для этого ни смелости, ни ума. Но сегодня ей не нужна была храбрость, рожденная в огне. У нее было кое-что получше. Цель. Снейп ясно дал понять это в Патронусе, которого отправил ранее. Полночь. Северная сторона замка, перед воротами. За деревом со шрамом в виде молнии. Вы его найдете. Дерево, о котором говорил Снейп, стояло, пригнувшись к земле, высокое и узнаваемое. Она медленно прошла мимо, переводя взгляд с узловатых стволов на скрученные корни, вздрагивая при виде пауков, которые были гораздо крупнее, чем ей хотелось бы, но не сдавалась. Она огляделась в поисках меча, но тьма давила со всех сторон, подбираясь все ближе и заставляя ее щуриться, чтобы разглядеть собственные руки. Потом она услышала тяжелое дыхание чего-то большого. Тишину нарушило низкое булькающее рычание. Воздух изменился, в нем появился кислый и резкий запах, а затем из подлеска появилась фигура: сгорбленная, окутанная тенью, с множеством конечностей. На нее уставились желтые глаза. Существо — не волк и не человек. Она даже не была уверена, что это оборотень или что-то другое, что-то более гротескное. Оно бросилось на нее. Она подняла палочку, сосредоточилась и призвала свою силу. Нарцисса всегда безупречно контролировала свою магию и регулировала силу заклинаний. И на этот раз она выложилась по полной — времени было в обрез. — Конфриго! Огонь с ревом пронесся по подлеску, и существо взвизгнуло — в этом крике было больше звериного, чем человеческого, — когда пламя опалило его плоть. Оно бросилось на нее, размахивая острыми, как крюки, когтями, но она увернулась и перекатилась. Она вскочила на ноги, глаза ее горели, волосы выбились из тугой косы. — Остолбеней! — рявкнула она, и ее голос прозвучал убийственно четко, а цель была верна. Заклинание попало точно в цель, и существо рухнуло в снег с глухим стуком. Нарцисса стояла на поляне одна, тяжело дыша. По щеке, которую она поцарапала веткой, текла тонкая струйка крови, но она вытерла ее тыльной стороной ладони, как будто это было незначительное неудобство. В дупле дерева, позади того места, где на снегу лежало поверженное существо, лежал Меч Гриффиндора. Его лезвие слабо мерцало в лучах звездного света, каким-то образом пробившегося сквозь кроны деревьев и упавшего на ствол, словно Меч вырос там за те минуты или часы, что прошли с момента доставки Снейпом. Меч ждал ее. Она медленно и осторожно подошла к нему. Ее рука дрогнула, когда она обхватила рукоять, ощутив холод металла даже сквозь перчатки. Тихонько крякнув от натуги, она потянула, и, к счастью, меч со вздохом выскользнул из ножен. Он оказался тяжелее, чем она ожидала, но приятно лежал в руке. Мощный и почти живой. Она повернулась, и его тяжесть придала ей уверенности, когда она оглянулась на опушку леса, усмехнувшись. В конце концов, быть гриффиндорцем не так уж и сложно — если у тебя есть правильная мотивация. Она обхватила запястье рукой, ощущая след от невидимого браслета и всплеск магии, а затем исчезла, оставив после себя лишь упавшее существо и деревья. Нарцисса приземлилась в совсем другом лесу, и ее обдало холодным воздухом. Должно быть, она оказалась дальше к северу, потому что здесь было очень холодно, мороз щипал ее за щеки и кончик носа. Впереди, среди деревьев, она что-то увидела. Большинство ничего бы не разглядели, но для наметанного глаза Нарциссы это не было чем-то невидимым. Защитные чары. Края слабо мерцали от знакомой ей магии: работа Гермионы. Магия Гермионы, но чары Андромеды. Нарцисса снова посмотрела на меч. Она не могла просто войти и оставить его у камина, как посылку. Меч что-то значил, его возвращение стоило немалых усилий, и тот, кто предъявит на него права, должен быть таким же достойным. Храбрым, мужественным. Настоящим гриффиндорцем. Впрочем, у Гермионы с этим проблем не возникнет. Она развернулась и пошла дальше, на этот раз быстрее, не выпуская из рук меч, завернутый в плащ, пока не нашла подходящее место. Наконец лес поредел, и деревья расступились, открыв поляну. В центре поляны лежало озеро, неподвижное и темное, покрытое толстой коркой льда. По краям поляны лежал снег, ветер закручивал его в снежные вихри. Нарцисса подошла к берегу. Идеально. Она сняла перчатки, опустилась на колени и приложила одну руку к поверхности. Она прошептала заклинание себе под нос, и лед тихо треснул, а затем в нем медленно образовалась дыра. Она снова встала, развернула меч и поднесла его к дыре. Меч не сопротивлялся, просто скользнул под воду, словно только и ждал, когда его вернут. Она смотрела, как вода сомкнулась вокруг него, а дыра затянулась, и озеро снова стало спокойным и целым, а меч — глубоко на дне. Нарцисса долго стояла неподвижно, чувствуя, как холод сковывает ее тело. Затем она снова коснулась браслета, ощущая связь с ним. — Экспекто Патронум! — С кончика ее палочки взметнулось серебристое сияние — знакомый уже волк вырвался на волю, излучая радость и силу. Он сделал шаг вперед, сияя мягким серебристым светом. Она посмотрела в его светящиеся глаза. — Утром, — сказала она. — Иди к ней. Приведи ее сюда. Волк склонил голову. Затем он растворился, превратившись в туман, и исчез совсем. — 25 декабря 1997 года. Нора. Нора не изменилась: те же покосившиеся стены, те же скрипучие половицы, тот же запах сахара и увядшей любви. Однако она была украшена до неузнаваемости: Молли разложила свои поделки на каждой поверхности, словно рождественские украшения могли отпугнуть тьму, подстерегающую их за дверью. С потолка свисали бумажные цепочки, в воздухе парили заколдованные снежинки, а по радио звучали тихие рождественские песни. И все же это было не похоже ни на Йоль, ни даже на маггловское Рождество, и Андромеда не чувствовала никакого тепла. Она стояла прямо в дверях, снег таял на ее ботинках, а волшебная палочка все еще была зажата в руке в перчатке. Молли Уизли уже заключила Тонкс в объятия, и за кухонным столом поднялась суматоха. Раздался даже смех. Она вошла в комнату и поздоровалась с Римусом, который за последние месяцы наконец преодолел легкий страх перед ней, возникший после того, как он увидел ее поединок с Беллатрикс. Остальные, с которыми она, по общему признанию, общалась как можно реже, не могли сказать того же. Она уже начала немного расслабляться и думать, что все может сложиться неплохо, как вдруг увидела его. Рона Уизли. Он сидел, ссутулившись, в кресле у камина в глубине комнаты и казался меньше, чем она помнила. Уставший. В глазах застыло чувство вины, а волосы стали длиннее и растрепались. Он ковырял треснувшую кружку обгрызенными ногтями и, казалось, не замечал ее, пока она не подошла ближе. Как только их взгляды встретились, он побледнел. Нимфадора что-то сказала ей — тихо, предостерегающе “Мам...”, но было уже слишком поздно. Ярость охватила ее, словно адское пламя. Андромеда пересекла комнату и без колебаний схватила Рона за джемпер. Она дернула его так сильно, что он едва не упал, и в его глазах мелькнуло не просто удивление, а страх. — Ты бросил их? — прошипела она, придя в такую ярость, какой не испытывала уже много лет. А может, и десятилетий. В комнате воцарилась тишина. Рон покраснел, его лицо от груди до кончиков ушей залилось румянцем, он открыл рот, но она не дала ему возможности заговорить. Он не заслуживал права говорить. — Ты бросил их Мерлин знает где, зима уже на пятки наступает, а Пожиратели смерти повсюду... — Мам, — снова предупредила Тонкс, подходя ближе. Андромеда чувствовала на себе взгляды всех присутствующих, но не могла остановиться. — Да что с тобой, черт возьми, не так? Рон напрягся. — Ты не понимаешь... — О, я прекрасно понимаю, — резко бросила она, и в ее голосе зазвенела ярость. — Ты приревновал. Может, ты увидел, как она прижимается к Гарри, а может, что-то еще, и твое рыжее эго этого не выдержало. А может, ты просто устал. Так что ты взял свои игрушки и убрался обратно к мамочке. Его уши побагровели, но он благоразумно промолчал. Его кулаки были сжаты. — Ты оставил мою… оставил Гермиону одну, — сказала она, и ее голос опасно понизился. — Ты бросил ее. Не надо сидеть у камина и прикидываться благородным. Что это была не твоя вина! Ты ушел от них, от своих друзей, от задания, которое, по всей видимости, должно было спасти весь проклятый мир! Рон ощетинился. — Я пытался вернуться… — О, пытался? — она расхохоталась. — Ты пытался, да? Дай угадаю: Дамблдор думал, что она в тебя влюбится, а ты каким-то образом вернёшься, как романтический герой. Но знаешь что? Она тебя не любит. Он вздрогнул. — Может, это было бы так, если бы ты был достоин ее, — сказала Андромеда, и ее голос снова зазвучал громче, в нем слышалась неприкрытая ярость. — Но ты не был. И до сих пор не являешься. Все в комнате замерли, у Молли от удивления отвисла челюсть. Даже Артур выглядел так, будто не знал, стоит ли вмешиваться или лучше отойти в сторону и не мешать. Они тоже стыдились своего сына и его поведения, но до такого не доходило. Никто в комнате, кроме Тонкс, не понимал, чем вызвана ярость Андромеды. — Надеюсь, ты окоченел, — рявкнула она. — Надеюсь, ты замерз, испугался и понял, как это было жалко — позволить девочке-подростку вести войну, пока ты бежишь домой к мамочке. Рон, казалось, хотел что-то крикнуть в ответ, но промолчал. Может быть, потому что знал, что она права. А может быть, потому что Андромеда Блэк обладала такой яростью, которую не перекричишь — ее нужно пережить, не споря. А может быть, потому что ты даже поблагодарил ее за это. Она оттолкнула его, и он упал обратно на стул. — Собери свои вещи, собери что-нибудь для них, для нее. Чтобы ты мог быть полезным хоть раз, — сказала она, теперь ее голос был железным. — Я вернусь за тобой позже. — Мама... — Я не оставлю его здесь, — рявкнула она на Тонкс, которая попыталась возразить. — Не с этим рагу, тапочками и сочувствием. Он возвращается. Он обязан им этим. У него нет выбора. Затем она развернулась на каблуках и вышла из Норы, эффектно взмахнув мантией, и дверь за ней захлопнулась. Рон сидел, ошеломленный, вцепившись в подлокотники кресла, словно чудом остался в живых. И, возможно, в каком-то смысле так оно и было. — Серебристая лиса, Патронус Андромеды, кралась по темному коридору поместья Малфоев, пока не растворилась в стенах, выжидая удобного момента, чтобы застать Нарциссу одну. Андромеда стояла у входа в палату, разочарованная, крепко обхватив себя руками, чтобы не замерзнуть. Она ненавидела находиться здесь, но другого выхода не было. Шли минуты. Затем в живой изгороди мелькнуло что-то блестящее — одинокое яркое пятнышко света, зависшее в воздухе. Она шагнула вперед и поймала его на ладонь, наблюдая, как браслет мерцает на свету и согревает руку. Она узнала его: это был двойник того, что ее сестра подарила Гермионе. Надев его на запястье, она почувствовала, как он загудел, распознав ее кровь Блэков. Это заклинание было ей знакомо, но она не владела им в совершенстве. Оно было связано с родословной — его мог использовать только Блэк, и только для того, чтобы найти человека, связанного с ним магией Дома. Гениально, вообще-то. Возможно, Андромеда была не единственной, кто тайком пробирался на Гриммо, читал в библиотеке и готовился к экзаменам в тот долгий год, пока они не встретили Гермиону. Хм. Она размышляла над этим, аппарируя обратно в Нору и готовясь к противостоянию. Если придется, она затащит рыжего к его друзьям силой, но надеялась, что он придет сам. Рон уже ждал у камина, все еще в джемпере, с рюкзаком на плече. Похоже, он не переставал думать о том, как она его отчитала. Хорошо. Андромеда протянула ему руку, подойдя ближе. Рон уставился на нее. — Куда мы идем? Откуда ты знаешь, где они? — Мы идем... к твоему искуплению, — сказала она. — Иди за мной и не задавай вопросов. Они исчезли вместе, и звук их исчезновения разнесся по Норе, как выстрел. Андромеда тоже умела быть драматичной, когда хотела. — Лес Дин. Крестраж тяжким грузом давил на грудь Гермионы, вызывая холодное, тошнотворное ощущение, от которого у нее перехватывало дыхание, а конечности наливались свинцом. Сегодня было еще хуже — как будто эта штука знала, что сегодня Рождество. Как будто она упивалась возможностью напомнить Гермионе обо всем, что она потеряла. «Ты одна. Твои родители даже не знают, что ты существуешь. Гарри до сих пор здесь только потому, что не умеет быть один, потому что нуждается в твоих способностях. Ты ему не нужна. Сестрам тоже не нужна. Никому нет до тебя дела.» Она крепче сжала медальон. Вонзила ногти в ладонь. — Заткнись. Шепот зазвучал громче, настойчивее. Но потом что-то изменилось. Ее обереги вспыхнули от магического всплеска. Знакомого всплеска, от которого по коже побежали мурашки, — она знала эту магию. Она тут же вскочила, выхватила палочку и вышла из палатки. Шел мелкий снег, снежинки были легкими и мягкими. Деревья окружали поляну, а вдалеке, сразу за кругом чар, мерцал свет. Бледный, прохладный и яркий. Она сделала один осторожный шаг вперед, потом другой. Медальон протестовал, его цепочка натягивалась, словно пытаясь задушить ее, но она не останавливалась. По мере приближения свет становился все ярче: среди деревьев виднелась серебристая фигура. Патронус — тот самый белый волк из Министерства, гордый и уверенный в себе. — Нарцисса? — прошептала Гермиона, потрясенная и слегка напуганная. Волк поднял голову, развернулся и зашагал вглубь леса. Гермиона последовала за ним, не раздумывая и не колеблясь, миновала защитные чары, не оглянувшись. Над головой скрипели ветки, и с каждым шагом от палатки у Гермионы сдавливало грудь, а крестраж становился все холоднее, словно пытаясь утянуть ее обратно в свой ядовитый плен. Подальше от счастья, за которым она гналась. Цепочка медальона обжигала ключицу, к горлу подступала желчь. — Еще чуть-чуть, — пробормотала она. — Совсем чуть-чуть. Патронус ждал ее на краю другой поляны, а за ней, под слоем снега, виднелся замерзший пруд. Подойдя ближе, она увидела его в центре пруда, под водой. Меч Гриффиндора. Гермиона ахнула. — О... Но Патронус не внушал уверенности. Он просто смотрел на нее, а потом начал исчезать, но не полностью. Он отступил, чтобы наблюдать за ней и ждать. — Нет, подожди! — Она, спотыкаясь, шагнула вперед. — Не исчезай, я.. Крестраж, словно тиски, сжал ее шею, заставляя упасть на колени. «Это ловушка. Они хотят, чтобы ты потерпела неудачу. Они знают, кто ты. Они просто используют тебя.» Слезы застилали ей глаза, и, не выдержав, она сорвала крестраж с шеи и швырнула его в снег. Он издал металлический скрежет, от которого по коже побежали мурашки, но она не обернулась. Она вышла на лед. Кости трещали под ее весом, крошились при каждом шаге, холод пробирался в ботинки, словно смерть. На полпути к центру ей пришлось ползти, чтобы не наступать на слишком слабые места. Зубы стучали, палочка была крепко сжата в руке, дыхание вырывалось белыми клубами пара. Она подошла к мечу, не сводя глаз с его сверкающей поверхности. Гермиона глубоко вздохнула, подняла палочку и проделала в центре льда отверстие. Оно было достаточно большим. Она сделала вдох. И... нырнула. Холод был невыносимым, парализовывал кожу, но она упрямо погрузилась под воду. Ведьма не могла дышать, ее мышцы свело от ужаса, но она боролась, заставляла свои конечности двигаться, сокращаться, плыть. Наконец ее пальцы сомкнулись на рукоятке. Она вырвала его из темного дна озера, и вода взметнулась вверх, когда меч взмыл в воздух, увлекая ее за собой. Красный и серебристый, гладкий и сияющий. Клинок словно ожил в ее руке, пульсируя от победы — в честь ее храбрости. Патронус издал тихий вой, возможно, в знак одобрения, и исчез в серебряном сиянии. Гермиона, тяжело дыша, с мечом в руке, спотыкаясь, брела по льду. Она не замечала слез, пока не ступила на твердую землю. Крестраж все еще шипел, зарывшись в снег, но Гермиона держала меч и впервые за несколько недель — не боялась. Она стояла, промокшая и дрожащая, крепко сжимая в руках Меч Гриффиндора. Снег прилипал к ее рукавам, залетал в локоны, покрывал коркой ресницы, почти полностью закрывая их, но она почти ничего не чувствовала. Ее взгляд был прикован к медальону, который лежал, наполовину занесенный снегом, и нашептывал свой яд в холодный воздух. Теперь он почувствовал ее. Почувствовал опасность, свою неминуемую смерть. Она ощутила это, как пульсирующий сгусток ненависти, давящий на ее разум. Он заговорил с ней, хотя она не носила его на себе, — связь, возникшая и укрепившаяся за долгие месяцы тесного контакта. «Думаешь, ты теперь смелая? Без них ты ничто. Ты оттолкнула Рона, как оттолкнешь и их. Ты всегда была слишком. Слишком умной. Слишком напористой. Слишком...» — Прекрати, — прошептала Гермиона. Крестраж содрогнулся. Его цепочка зазмеилась, словно змея, и от нее начал подниматься дымок, принимая форму — ее собственное отражение, но выше ростом, с более жестокими чертами лица, улыбающееся ртом, полным тайн, и ослепительно белыми зубами. — Ты хотела, чтобы он ушел, — прошипело оно, и голос эхом разнесся по пещере, словно ветер. — Чтобы ты могла побыть одна. Чтобы тебе не пришлось сталкиваться с тем, что ты чувствуешь и чего не чувствуешь. Ты не хочешь Рона. Это правда, не так ли? Отражение изменилось. Оно превратилось во что-то другое, в призрачное сочетание сестер с глазами Андромеды. Ухмылкой Беллатрикс. Статусом Нарциссы. — Ты хочешь их. Ты думаешь, что они видят тебя, что они понимают. Ты мечтаешь об этом, да? О том, чтобы тебя выбрали. Чтобы на тебя заявили права. У Гермионы перехватило дыхание. Меч задрожал в ее руке, но она не выпустила его. — Да, — хрипло сказала она, впервые признаваясь в этом. Принимая свою правду. — Верно. Медальон вздрогнул. — Я действительно хочу их. Я влюблена во всех троих, — крикнула она в тихий лес. — Мне нравятся женщины! И я устала притворяться, что это не так. Дым взметнулся вверх, клубясь. — Ты слаба... — Нет! — закричала она. — Я сильная. Я сильнее тебя. Я пережила все, что ты на меня обрушил. Я спасла Гарри. Я перехитрила Пожирателей смерти. И да, может, я и хочу, чтобы меня хотели, но им тоже придется заслужить меня. Она высоко подняла меч и опустила его. Крестраж закричал. Звук расколол мир надвое, тысячи голосов взвыли в агонии, страхе и ненависти. Дым вырвался наружу, ударился о деревья, и порыв ветра затряс ветви, словно ураган. Пушистый снег разлетелся в стороны, оставив после себя воронку. Затем наступила тишина. Гермиона опустила взгляд и увидела медальон. Металл был искорежен, расплавлен и почернел, как уголь. Ни шепота. Ни голоса. Просто обычный металл, погребенный под снегом. Она сделала это, она уничтожила крестраж. Гермиона упала на колени, тяжело дыша от облегчения. Она прижала меч к груди, чувствуя, как остатки адреналина утекают, словно тепло из кончиков пальцев. Она все еще здесь. Все еще дышит. Все еще осталась сама собой. И теперь, как никогда раньше, она точно знала, кто это. К тому времени, как Гермиона добралась до края лагеря, снег пошел еще сильнее. Меч Гриффиндора все еще был у нее за спиной, руки и ноги отяжелели от усталости, а тело едва не замерзло. Ее ботинки тихо хрустели в подлеске, адреналин давно выветрился, оставив после себя лишь глухую душевную боль. Она подошла к внешнему краю магической защиты — и замерла. Кто-то стоял прямо за ней, по ту сторону. Рон. Но вместе с ним и Андромеда. — Они приземлились в лесу, недалеко от опушки, в нескольких сотнях футов от того места, где, по словам браслета, должна была находиться Гермиона. Андромеда подняла руку, жестом велев Рону оставаться на месте. Она сразу узнала мерцание защитных чар. чары Блэков. Почти на уровне дома на Площади Гриммо. Ни один звук, ни тепло, ни магический след не нарушали тишину. Она протянула руку и коснулась края купола кончиками пальцев. Магия покалывала кожу, как электричество. — Что ж, — пробормотала она низким довольным голосом, — похоже, кто-то занимался. Гермиона Грейнджер построила себе крепость. Подобные чары было непросто изучить, не говоря уже о том, чтобы их применить. Для этого требовались дни практики, тщательное произнесение заклинаний и закрепление на крови. Это была не детская магия: теперь она использовала дневник по полной. Андромеда посмотрела на Рона. — Дальше я не пойду, — сказала она. — Разбирайся сам. Он выглядел неуверенным. — А если меня не пустят? — Скорее всего, не пустят, — ответила она. — И ты это заслужил. Рон сглотнул и кивнул. Андромеда повернулась, чтобы уйти, но остановилась. — Тебе нужно сказать что-то по-настоящему искреннее. Не жалуйся. Вы уже не дети, и вам — если повезет — разрешат попробовать еще раз. И не смей ничего говорить о том, как ты сюда попал… Она уже собиралась уходить, как вдруг услышала позади себя испуганный крик. Гермиона. Андромеда не собиралась видеться с их ведьмой и не думала, что, увидев ее после стольких лет, она сможет заставить себя развернуться и уйти, когда Гермиона неизбежно спросит ее о том же. Но теперь было слишком поздно. У нее перехватило дыхание. Она не была готова к этому — к звуку этого голоса, к тому, как ее имя срывается с губ Гермионы, словно молитва или мольба. — Андромеда?.. Гермиона была в шоке, всё происходило так быстро, что она едва успевала осознать происходящее. Но Андромеда была здесь. Она подбежала к ним и остановилась всего в нескольких шагах от Андромеды, внезапно растерявшись. Куда она бежала? Что она собиралась сделать, когда увидела её? Ей хотелось броситься к ней и в то же время убежать — как будто её тело не могло решить, прижаться ли к Андромеде или сохранить остатки достоинства. Ее кожа покалывала от предвкушения, словно она помнила этот сон, хотя разум не мог произнести его вслух. Их взгляды встретились. Лес вокруг затих, словно тоже был заворожен. Рон смотрел во все глаза, не понимая, что происходит. Затем Андромеда сделала два длинных шага, сократив расстояние между ними, и решительно притянула Гермиону к себе. Гермиона погрузилась в эти объятия. Это был не просто момент утешения, это было нечто большее. Признание. Воспоминание, которое останется с ней на долгие годы разлуки. Андромеда крепко обняла ее, одной рукой обхватив затылок Гермионы и прижав ее щеку к своей шее. Ее запах наполнил легкие Гермионы. Ей хотелось поцеловать ключицу, которая была так соблазнительно близко к ее губам, но она сумела сдержаться. Едва. Гермиона вспомнила сон — призрачное ощущение губ на коже, то, как Андромеда шептала ее имя. Она проснулась, тяжело дыша, думая, что у нее жар. Но здесь, в ее объятиях, боль была настоящей. И желание тоже. Андромеда тоже не осталась в стороне. Она прижала к себе Гермиону, словно драгоценный предмет, который вот-вот потеряют. Ей тоже снился сон, но совсем другой. Не такой нежный, скорее отчаянный. Грубый. Откровенный. Гермиона под ней, обнаженная и сияющая, с приоткрытым в благоговении или покорности ртом — она не могла понять, что именно. Чувство вины преследовало ее несколько дней, но теперь, когда она обнимала Гермиону, это было вовсе не чувство вины. Это был голод. Это была память, пытавшаяся стать правдой. Гермиона вцепилась пальцами в мантию Андромеды, чтобы не дать ей уйти. Она молчала, боясь, что если откроет рот, то разрыдается, застонет или сделает что-то среднее. Когда Андромеда наконец отстранилась, она обхватила лицо Гермионы обеими руками, с нежностью, граничащей с благоговением, проводя большими пальцами по ее скулам. Ее лазурные глаза искали в глазах Гермионы подтверждение тому, что она уже знала, но не смела поверить. Она искала подтверждения не только тому, что Гермиона жива, но и тому, что сон что-то значил. Что то, что произошло между ними в украденной у ночи мгле, все еще может произойти. Должно быть, она нашла то, что искала, потому что улыбнулась. — С Рождеством, Гермиона, — тихо и уверенно сказала она. Вдох. Пауза. Андромеда смотрела на губы Гермионы. Она не могла... но ей отчаянно хотелось — нет, ей нужно было... Она помнила жаркий поцелуй Гермионы во сне, то, как та всхлипывала у ее губ, словно не могла остановиться. Воздух между ними сейчас был точно таким же, как в том сне, — тяжелым, напряженным, полным невысказанных слов. Один дюйм. Один вдох. И она могла бы узнать. Она разжала руку, и на ее лице появилась гримаса, словно это движение причиняло ей физическую боль. Затем она в последний раз взглянула на Гермиону, словно пытаясь запечатлеть ее образ в памяти. Моргнула. И исчезла. Снежинки лениво кружились на том месте, где она стояла, а Гермиона, застыв на месте, моргала, чувствуя, как отголоски прикосновений Андромеды все еще согревают ее кожу. Она страдала от потери. Ее губы были нетронутыми, но почему-то саднило. Ее пальцы все еще сжимали ткань, которой уже не было. Она закрыла глаза, всего на мгновение, чтобы снова ощутить фантом этих объятий, не понимая, что это за боль — одиночество, страсть или что-то гораздо более сильное. Надежда. Через несколько мгновений или, может быть, минут — она не знала точно — Гермиона наконец повернулась к Рону. Его волосы были мокрыми, одежда помятой, а лицо бледным от холода. Он выглядел старше, чем она помнила, — как будто с тех пор, как они виделись в последний раз, на него навалилось слишком много забот. Она была уверена, что для него она не изменилась. Она скривила губы. Конечно, он придет сейчас. Конечно. — У тебя есть совесть?, — отрезала она, прежде чем он успел заговорить. — Даже не пытайся. — Гермиона… — Нет. — Ее глаза сверкнули. — Ты бросил нас. Ты бросил меня. А теперь просто явился снова? — Я… я пытался вернуться… — запинаясь, произнес Рон. — Мне все равно! — вспылила Гермиона. — Ты не можешь исчезнуть в приступе ревности и чувства вины, а потом приползти обратно только потому, что сегодня Рождество. Ты что, надеялся на уютную палатку и прощение под чертовым деревом? Его рот открывался и закрывался, но он не издавал ни звука. — Я не хочу слышать твоих оправданий. Ни одного. Ты ушел. Помни об этом. — Ее голос дрогнул. — Ты не можешь извинениями искупить свою вину. Рон вздрогнул и опустил глаза. Гермиона быстро взмахнула палочкой, и защитные чары задрожали и рассеялись вокруг него, словно вуаль. — Ладно, — процедила она. — Ты вернулся. Заходи. Гарри внутри. Затем, не сказав больше ни слова, она развернулась на каблуках и вошла в палатку, сжимая кулаки, а за ее спиной, словно огонь, сверкал красно-золотой меч. Она не оглянулась. Позади нее в оцепенении стоял Рон, и воздух вокруг него был наэлектризован. Через несколько мгновений Гарри, моргая, откинул полог палатки. Он посмотрел на Рона, а затем в дальний конец палатки, где Гермиона растворилась в темноте. — ...Погодите, — сказал Гарри, медленно шагнув вперед, а затем резко обернувшись. — Это что, меч Гриффиндора?!