Глава 8. Боль и таблетки

«Мы встретим этот Новый год у телевизора вместе

Не улыбнувшись ни разу лицам на экране

Они будут плохо шутить и петь свои дурацкие песни

А через два дня тебя не станет»

Аверрис замерла посреди коридора, не сводя глаз с мусорного пакета. Появилось невероятное желание убежать, скрыться. Почти детская растерянность и страх остаться без защиты – Лирен ненавидела это, всё, что могло как-либо ранить или показать её слабость. Этот животный страх. И всегда это смешивалось со странным, наверное неправильным облегчением. Отец дома, он жив. Каждый раз, когда мужчина возвращался, это сулило огромные проблемы, но почему-то девушка была рада видеть его – из раза в раз. – Доченька, это ты? Ты пришла? – растрёпанный мужчина пятидесяти лет, с синяками под такими же, как у Лирен, глазами стоял будто зачарованный, но во взгляде мелькнула едва различимая вина. Томас Лирен – родной отец. – Где ты был? – холодно спросила девушка с болезненным блеском в глазах. Разочарование читалось во всём, мужчина это видел. – Неважно, вернулся ведь, – слабо улыбнувшись, отец указал в сторону кухни. – Я тут принёс к чаю кое-что. Ты ведь любишь те пончики с сахарной посыпкой, да? Как... – мужчина сморщился будто от удара, не произнося имени той, кого оба потеряли. – Да, а что? – Аверрис почти перебила его, чтобы не развивать тему. Нет, только не снова. – Тогда, может быть, выпьем чаю? Я их купил, приготовить не смог бы, прости. Она ненавидела это слово, давно в него не верила, как бы ни хотелось. Он всегда поступал так: приходил относительно трезвый, извинялся, пытался строить из себя хорошего семьянина. После чего вновь уходил в запой, третируя Лирен по поводу и без. Винил во всех смертных грехах, орал и хлопал дверьми, иногда что-нибудь ломал, а иногда и... Девушка махнула головой, сбрасывая страшное наваждение, и спокойно кивнула. Пока это возможно, она будет пользоваться относительно «нормальным» состоянием отца. Глаза мужчины на секунду загорелись искренней радостью, и он прошёл на кухню. Медленно, будто оттягивая момент, Лирен сняла сначала кожанку, а после и ботинки. С такой же нерасторопностью прошла в ту же сторону, что и Томас. Оба сели напротив. Даже это расположение у стола отражало разлом, от которого больше не избавиться, оба это прекрасно знали. Будучи ещё девчонкой, Аверрис любила беситься около стола, пока мама расставляла тарелки. Брат смеялся, а отец шутливо отчитывал ту, подхватывая под мышки и усаживая на колени. Воспоминание было таким далёким, таким... нереальным. Элиан... самый остроумный, весёлый и громкий парень, которого она знала. Брат всегда был на её стороне, даже если девушка была не права. Всегда защищал и оберегал. «Никто кроме меня не имеет права над тобой смеяться, дурочка». Каждый раз после этой фразы он трепал её по белым волосам и после получал в лицо подушкой, с которой сестра бегала за ним ещё минут пятнадцать. – Ну, как дела в университете? – неуверенно спросил отец, не поднимая взгляда от стола. – Пойдёт. Ещё не вылетела, – лениво ответила Лирен, водя пальцем по краю кружки. – А ты как? – Ну, живой ещё, хаха. Чего ж сразу «не вылетела»? Ты у нас девочка способная, прямо как она, – мужчина тяжело вздохнул, вспомнив о жене, уже покойной. Перед глазами Аверрис вспыхнули воспоминания: тёплая улыбка, нежные руки, что так часто брали её за щёки, когда девочка волновалась перед выступлениями или контрольными. «Я всегда рядом, даже когда тебе кажется, что нет». Вкладывала ли она в эту фразу что-то большее, чем поддержку перед важными событиями? Предполагала ли, что когда-нибудь эти слова будут вызывать у любимой дочери смятение и тоску? Агата Аверрис была красива: глаза нежно-зелёного цвета, аккуратный нос и короткие белые волосы – такие же, что унаследовала Лирен. В матери всегда прослеживалась забота, она была воплощением слова «любовь». Отличной хозяйкой, коллегой, подругой и главное – мамой. Та всегда замечала любые изменения в настроении своих детей, никогда не оставляла в горе одних, и в голосе, наполненном бесконечной нежностью, всегда звучали поддержка и чуткость. Она гордилась ими с Элианом, всегда ставила на первое место. Пройдясь по кухне глазами, взгляд девушки зацепился за розовые шторы, на которых висели декоративные объёмные бабочки. Мама сама их сделала, у неё всегда получалось рукоделие. Спустя столько времени никто из них не решился их снять. В доме вообще мало что изменилось после её ухода из... этого мира. Отец в один момент перестал появляться дома, а Лирен старалась не обращать внимания на все эти мелочи, что отзывались ноющей болью где-то в районе сердца. Это было выше её сил. Аверрис проморгалась, возвращаясь в реальность. На подоконнике валялась пустая пачка «Мальборо», которую она забыла убрать ещё вчера. Ничего особенного, отец давным-давно знал о том, что дочь курит, но не сказал ни слова. Знал, что не имеет права. Она отвела взгляд с мыслью: «Надо бы выкинуть, некрасиво». Какое-то время они молча пили чай, кусок не лез в горло, но Аверрис решила съесть один пончик. Почему-то не хотелось отторгать заботу отца. Папой она не называла его уже давным-давно, но точно не отрицала их родства. Их связь что так... резко прервалась. Они стали чужими друг другу, лишь изредка вспоминая, что когда-то были одной семьёй. Это выглядело скорее как неудобное для обоих соседство, но каждый молчал. Томас какое-то время задумчиво рассматривал Лирен, а та – его в ответ. Ничего в нём не менялось уже пару лет: всё такой же вид побитой дворняги, что постоянно лаяла и лишь время от времени скулила. Дочь ненавидела его за эту слабость, но не могла отторгать когда-то близкого человека. Но почему она не сломалась, а он да? Почему не взял себя в руки, зная, что его собственную руку держала девочка, что переживала такое же горе? Аверрис никогда не задавала этих вопросов, знала, что он либо не ответит, либо разозлится. – Слушай, я очень устала. Давай всё-таки пойду, хорошо? – устало потерев переносицу, выдохнула девушка. – Но я... – замялся Томас. – Нет, отец. Никаких «но», пойди отоспись, – встав из-за стола, она направилась в сторону двери. – Ты правда видишь меня только так? Как алкаша? – надтреснутым голосом произнёс он, смотря ей в спину. – Да, но у тебя был шанс это исправить. Может, ещё представится, – не поворачиваясь к нему лицом, холодно произнесла Лирен и покинула кухню. Слышала, как тяжело вздохнул отец, услышала всхлип. Ей было жаль, не получалось это в себе искоренить. «Он такой же сломленный, как и я, но это не оправдывает всё, что он делает. Перестань жалеть его, идиотка» – пронеслось в её голове, когда она закрывала за собой дверь в комнату, на которую ещё два года назад поставила замок. Ставила она их не раз: отец выбивал дверь в приступе агрессии, иногда выволакивая её за волосы и проклиная. – Почему ты так похожа на неё? Почему я должен наблюдать её отражение каждый день?! – из раза в раз кричал Томас, пока девушка пыталась вырваться из крепких рук. Каждый раз она убегала и бродила по улицам до утра, пока тот не проспится или не уйдёт. Друзьям рассказывала очень редко. В первый раз они заметили её на улице: Сайлен шёл с вечерней смены, когда увидел её на лавке – курящей и дрожащей от холода. Тогда Аверрис не успела захватить что-то тёплое, знала, что даже те жалкие секунды дома имели ценность, давали шанс смыться и бежать что есть сил, пока ноги не начнут невыносимо ныть. Тогда Вейрон завёл её домой, напоил чаем. Родители ничего не спрашивали, лишь улыбнулись и сказали, что она может побыть здесь какое-то время. Стеснять их не хотелось, и под утро, пока все спали, она тихо вышла за дверь, мысленно извиняясь перед семьёй за то, что не смогла закрыть на замок. Элеонор долгое время сидела рядом, когда узнала об этом. Ничего не спрашивала, не давила и не пыталась допрашивать. Просто была. Лирен всё-таки рассказала: слёзы лились градом, которые она отчаянно пыталась убрать, стирая глаза до покраснений. Она терпеть не могла эту слабость, не хотела плакать, хотела разучиться. «Нельзя быть слабой. Они бы этого не хотели». Мама много раз говорила: «Мёртвым не нужны слёзы, никогда не плачь о близких, которых больше нет. Они бы этого для тебя не хотели». Но что делать, если слёзы нужны мне, мам? Агата Аверрис умерла болезненно, но дома. Лейкемия. Резко, без предпосылок. Лирен было всего пятнадцать, когда это случилось. Девушка прикрыла веки. Представила мамины руки – такие тёплые, всегда невероятно мягкие. Когда она открыла глаза, в комнате никого не было, фантомное ощущение тепла на руках исчезло. Злокачественное заболевание, поражающее клетки костного мозга, высасывало из матери жизнь стремительно, не давало передохнуть. Даже намёков на ремиссию не было. Отец продал машину, делал всё, чтобы хватило на лечение. Но уже через полгода оставшиеся деньги они потратили на гроб, на захоронение той, кто была безумно дорога, кто забрала какую-то часть сердца каждого. Кладбище осталось в прошлом городе Лирен, там, где Агата Аверрис родилась. Когда-то она обмолвилась при отце: «Если я уйду раньше тебя, похорони меня рядом с мамой». Томас тогда ужасно разозлился, сказал никогда больше не говорить подобного, не накликать беду. Накликала. Через два года обнаружилась злокачественная опухоль. А после... Элиан, такой родной и важный. До того как и он покинул их, отец держался, очень старался. Исправно ходил на работу, пытался обеспечить детей, но каждый вечер приходил домой с пустыми глазами, не говорил ни слова. Его настигла тяжёлая депрессия, мама была для него всем. Брат старался, держался молодцом. Не показывал слабости младшей сестре, точно знал – не имеет права. Аверрис утыкалась в его плечо и плакала навзрыд. Рядом с ним она не боялась быть собой. Знала, что не осудит, не бросит. Она думала, что вот, если рядом брат, то это можно будет пережить. – Обещай, что всегда будешь рядом, пожалуйста, – прошептала шестнадцатилетняя Лирен почти в отчаянии, утыкаясь в его плечо. – Обещаю, родная. Обещаю, – мягко гладя по спине, проговорил он таким же шёпотом. Обещаю, родная. Обещаю. Через неделю после этих слов он погиб. Сорвался с балки на стройке, прямо на работе. Похоронили рядом с Агатой. Аверрис брала с него пример. Каждый раз, смотря в небо, обещала: «Я буду сильной, как ты». Сдерживала слёзы, не давала себе раскиснуть – брат не хотел бы видеть её такой. Она потянулась к пачке сигарет, лежащей на тумбочке. Достала одну. Зажала между пальцами, но не зажгла. Просто держала, смотря на такой привычный белый фильтр. Зажигалка уже была зажата в другой руке, но почему-то курить резко расхотелось. В комнате стало тихо. Наверное, даже слишком. Лирен не заметила, в какой момент задержала дыхание. Намеренно медленно выдохнула. В этот раз никто не плакал. Оставшиеся члены семьи Аверрис молчали, глядя на памятники будто сквозь. Никто не верил, что это случилось. Что всё, что они так долго строили, лелеяли, любили, погибло. Некого больше было обнять, сказать тёплые слова. Отец больше не обнял её, как тогда, на маминых похоронах. Лишь медленно ушёл в сторону машины. Лирен начала курить в огромных количествах. Стала язвительной, дерзкой. Сделала всё, чтобы спасти себя, уберечь и не показать слабости. Перестала есть, нормально спать и в целом существовать. В какой-то момент одноклассники перестали писать и приходить, чтобы навестить – девушка не отвечала на сообщения и стук в дверь. Лежала без движения неделями. А после случилось то, чего она никогда не могла предположить, – мания. В одно утро, резко подскочив, Лирен устремилась к шкафу, перебрав всю одежду. Исправно ходила в школу, громко смеялась, мало спала, бездумно тратила все деньги, что имела. Тело распирало от энергии, мозги горели. И снова депрессивный эпизод, и так по кругу. Через три года диагноз прозвучал как приговор: аффективное биполярное расстройство. Всю жизнь на таблетках, генетическое заболевание, которое не лечится. Банальное, но ужасающее: химические реакции мозга работали неправильно. Резкие скачки серотонина и дофамина, дисбаланс нейромедиаторов. Она помнила своё первое утро после того, как психиатр объяснил, что происходит. Лирен открыла глаза и не смогла пошевелиться. Не потому, что тело не слушалось – оно просто отказывалось. Веки тяжёлые, руки ватные, мысли ползут, как патока. Она лежала и смотрела в потолок сорок минут. Или два часа. Она не знала. «Вставай», – сказала она себе. «Ты должна». Тишина. Тогда она просто перекатилась на бок, свесила ноги с кровати и села. Пульс застучал в висках. Она взяла блистер с тумбочки – пальцы дрожали, пластинка выскользнула, упала на пол. Аверрис выругалась, нагнулась, подняла. Выдавила одну таблетку, вторую. Проглотила сухими губами, даже без воды. И ждала. Ждала, когда мозг перестанет её предавать. Ламотриджин вкупе с кветиапином делали своё дело – Лирен ушла в длительную ремиссию. И снова ни капли из глаз, лишь стиснутые зубы и упрямое сильное желание – жить. Мысли о смерти ни раз посещали Аверрис, но девушка знала – не сможет, не хочет этого на самом деле. Когда-то она поделилась этим с Сайленом, сидя на той же скамейке, в той же ситуации. Тогда он сказал то, что Лирен повторяла всегда, когда сталкивалась с трудностями: «Ты пережила столько дерьма, чтобы сейчас сдаться, Лис?». Эта фраза будто выжглась в черепной коробке, принеся странное облегчение. Так крепко, как тогда, она ещё его не обнимала. Воспоминания проносились в её голове стремительно, не давая вдохнуть воздух полной грудью. И впервые за долгое время, сидя на полу своей комнаты, она заплакала. Смотрела на постельное бельё, что мама так бережно поправляла каждый раз, когда приходила пожелать спокойной ночи. Взгляд цеплялся за стул на колёсиках, на котором так любил раскручиваться Элиан, рассказывая очередную весёлую историю с универа. Она была бы так рада рассказать ему что-нибудь о своей учёбе. О друзьях, о парах, об... Внезапно вспыхнувший образ преподавателя сбил с толку. Она вспомнила, как порывисто обняла его тогда, как зажглись глаза, когда она раскрыла пакет с помадами, как заворожённо он отозвался о её исполнении песни. Почему-то мысль о том, что он мог бы быть рядом чуть дольше, заставила замереть, задуматься. Рассказала бы она об Ашриэле брату? Что бы он подумал? Что бы сказал? Элиан бы по-доброму улыбнулся, с хитринкой. Привычно потрепал бы её по голове и сказал: «Осторожнее, сестрёнка. Твоя броня даёт трещину». Она бы не огрызнулась, скорее задумчиво смотрела бы на него. Брату младшая сестра не грубила никогда, всё заканчивалось шутливыми перепалками. Они ругались и извинялись, но всегда были рядом, бок о бок. В одной из ссор отец подошёл к ним, взял за руки и посмотрел каждому в глаза: «Вы – самые родные друг другу люди. Вы наша плоть и кровь. В какой-то момент, кроме друг друга, у вас никого не будет. Помните это». И они помнили. С этой мыслью Аверрис перебралась на кровать, устало прикрыв глаза. Спасительный сон настиг девушку. В голове пронеслось: «Завтра новый день. Завтра точно будет лучше, чем вчера, чем сегодня. Не сдавайся, Лирен. Они бы не хотели видеть тебя в таком состоянии, точно нет».

«Давай друг другу скажем всё, о чём молчим всю мою жизнь.

Ждать лучшего момента больше нет причин, мама, держись».

Боль оставляет шрамы, глубокие, что болят ещё очень долго. Но рано или поздно кто-то полюбит эти трещины. Только кто?