Глава 20. Тишина после бури

После той ночи всё изменилось — и в то же время ничего не изменилось. Снег продолжал падать, люди продолжали ходить на работу, солнце всходило и заходило по расписанию. Мир не рухнул, хотя Уиллу казалось, что он должен был рухнуть — что земля должна разверзнуться, небо — упасть, а воздух — стать непригодным для дыхания. Но мир оставался равнодушным. И это было хуже всего. Первые дни после ареста Майка слились для Уилла в один сплошной, бесконечный день. Он не спал, почти не ел, сидел на кухне с чашкой остывшего чая и смотрел в одну точку. Джойс пыталась накормить его, напоить, уложить в постель — но Уилл не слышал её. Он был где-то далеко, в том подвале, где они играли в D&D, где Майк впервые поцеловал его, где мир был простым и понятным. — Уилл, — сказала Джойс в какой-то момент, садясь напротив и беря его за руки. — Ты должен есть. Ты должен спать. Ты не поможешь ему, если убьёшь себя. — Я не хочу ему помогать, — ответил Уилл, и его голос был пустым, как комната, из которой вынесли всю мебель. — Я хочу забыть его. — Ты не забудешь, — мягко сказала Джойс. — Но ты научишься жить с этим. Уилл посмотрел на неё — на её лицо, измождённое бессонницей, на её глаза, которые видели слишком много боли за последние годы. И понял, что она права. Он не забудет. Никогда.

***

Лукас и Дастин буквально не отлипали от Уилла. Они приходили каждый день — после школы, до школы, в выходные. Приносили ему домашнее задание, чтобы он не отставал, приносили его любимые комиксы, приносили еду, которую он не ел, и просто сидели рядом, молча, когда у него не было сил говорить. — Ты не один, — сказал Лукас однажды, когда они сидели в комнате Уилла, смотрели в потолок и слушали, как за окном капает мартовская капель. — Мы здесь. Мы никуда не уйдём. — Я знаю, — ответил Уилл. — Спасибо. Дастин, который обычно не умел молчать, в эти дни был тише воды, ниже травы. Он приносил с собой дрона и чинил его на полу, негромко комментируя свои действия, просто чтобы заполнить тишину звуками. Он не задавал вопросов. Не требовал ответов. Просто был рядом. — Ты справишься, — сказал Дастин однажды, когда Уилл впервые за долгое время улыбнулся — слабо, через силу, но улыбнулся. — Ты всегда справлялся. И сейчас справишься. Уилл не был уверен. Но их присутствие — тёплое, живое, настоящее — помогало ему не провалиться в ту чёрную дыру, которая разверзлась у него под ногами.

***

Процесс был долгим и тяжёлым. Майк не сопротивлялся — он признался во всём. В убийстве Аарона Мартинеса, Брайана Коула, двух парней, чьи имена Уилл не запомнил, в нападении на Лукаса, в угрозах Уиллу. Он говорил спокойно, ровно, как будто читал список покупок, а не перечислял жизни, которые забрал. Адвокат, которого наняла миссис Уилер, пытался построить защиту на невменяемости — говорил о психозе, о детских травмах, о том, что Майк не контролировал себя. Но Майк отказался от этой защиты. — Я знал, что делал, — сказал он в суде. — И мне это нравилось. Уилл сидел в зале, сжимая руку Лукаса, и смотрел на Майка. На его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки в наручниках, которые лежали на столе спокойно, как будто принадлежали не ему, а кому-то другому. «Майки, — подумал Уилл. — Что ты сделал с собой? Что я сделал с тобой?» Майк не смотрел на него. Ни разу за весь процесс. Он смотрел прямо перед собой, на судью, на адвокатов, на стены — куда угодно, только не на Уилла. Приговор был суровым — пожизненное заключение без права на досрочное освобождение. Майк выслушал его с тем же спокойствием, с каким признавался в убийствах. Когда его уводили, он на секунду обернулся — и их взгляды встретились. В глазах Майка не было безумия. Только боль. Глубокая, бесконечная, всепоглощающая. — Прости, — одними губами сказал Майк. Уилл не ответил. Он просто смотрел, как дверь за Майком закрывается, и чувствовал, как внутри него закрывается что-то ещё — та часть, которая всё ещё надеялась, всё ещё верила, всё ещё любила.

***

К концу учебного года Джойс приняла решение. — Мы уезжаем, — сказала она однажды вечером, сидя на кухне напротив Уилла. — Я не могу здесь больше оставаться. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли. Уилл молчал. Он знал, что это должно было случиться — Хокинс стал для них обоих кладбищем. Кладбищем детства, кладбищем надежд, кладбищем людей, которых они любили. — Куда? — спросил он. — В Калифорнию, — ответила Джойс. — К моей сестре. Она давно зовёт. Там тепло, там море, там новая жизнь. Уилл кивнул. Калифорния была далеко — на другом конце страны, в другом климате, в другой жизни. Там не будет подвала с фигурками, не будет школы, где каждый коридор напоминал о Майке, не будет леса, где находили тела. — Хорошо, — сказал Уилл. — Поехали.

***

Последние недели в Хокинсе были похожи на долгое прощание. Уилл ходил по знакомым местам — в парк, где они гуляли с Майком, в школу, где они держались за руки под партой, в подвал, где всё начиналось. Он прощался не с городом — с памятью. С тем, кем он был. С тем, кем они были. Лукас и Дастин помогали собирать вещи. Они не говорили о Майке — это было табу, которое они установили в первый же день после ареста. Они говорили о будущем — о том, что будут приезжать в Калифорнию на каникулы, что будут звонить каждый день, что останутся друзьями навсегда. — Мы партия, — сказал Дастин, когда они в последний раз сидели в подвале — вчетвером, как раньше, только одного места было пустым. — А партия не бросает своих. Уилл посмотрел на пустое место — там, где всегда сидел Майк. И почувствовал, как к горлу подступает ком. — Прощай, Майк — прошептал он. Никто не ответил.

***

Калифорния встретила их солнцем и запахом океана. Дом тёти был маленьким, но уютным, с белыми стенами и садом, где росли апельсиновые деревья. Уилл получил свою комнату — с окном на запад, откуда было видно море. Он повесил на стены свои рисунки — старые, из Хокинса, и новые, которые начал рисовать здесь. Он ходил в новую школу, заводил новых знакомых, улыбался, когда нужно было улыбаться, и делал домашнее задание, когда нужно было его делать. Он был почти нормальным. Но по ночам, когда город затихал, а океан шумел где-то вдалеке, ему снились сны. Ему снился Майк. Не тот Майк, который держал нож и улыбался безумной улыбкой. Тот, из детства — с взлохмаченными волосами и горящими глазами, который сидел напротив него в подвале и бросал кубики. — Ты мой паладин, — говорил Уилл во сне. — А ты мой маг, — отвечал Майк. — Мы команда. Навсегда. Уилл просыпался в слезах, сжимая подушку, и долго смотрел в потолок, пока дыхание не выравнивалось. Он не рассказывал об этом Лукасу и Дастину. Не рассказывал маме. Не рассказывал никому. Это было его — его боль, его память, его любовь, которую он не мог вырвать с корнем, как ни старался.

***

Известие о смерти Майка пришло в начале августа. Уилл сидел на кухне, пил апельсиновый сок и смотрел в окно на сад, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомым — Уилл хотел сбросить, но что-то заставило его ответить. — Мистер Байерс? — сказал голос на том конце — официальный, казённый. — Это детектив Мартинес из исправительного учреждения штата Индиана. У меня для вас печальные новости. Уилл замер. Сердце остановилось на секунду — и забилось снова, быстро, панически. — Что случилось? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Майкл Уилер покончил с собой прошлой ночью, — сказал детектив. — Он использовал простыню, чтобы повеситься в камере. Медицинский персонал не успел его спасти. Мне очень жаль. Уилл не помнил, что сказал в ответ. Не помнил, как положил трубку. Не помнил, как оказался на полу, прижавшись спиной к холодильнику, сжимая телефон в руке и глядя в одну точку. Он не плакал. Не кричал. Он просто сидел и смотрел на белый кафельный пол, на котором играли солнечные зайчики, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. «Он ушёл, — подумал Уилл. — Он ушёл навсегда. Я больше никогда его не увижу. Никогда». И только тогда — через минуту, через час, через вечность — из его глаз потекли слёзы. Тихо, беззвучно, как талая вода по стеклу.

***

Лукас и Дастин приехали на похороны. Они прилетели из Хокинса — Дастин в своей неизменной кепке, Лукас с повязкой на боку, которая уже давно снялась, но он всё равно прижимал руку к тому месту, как будто память о ране была сильнее самой раны. Они стояли у свежей могилы, смотрели на гроб, который опускали в землю, и молчали. Родители Майка были здесь — миссис Уилер плакала, мистер Уилер стоял с каменным лицом и смотрел в никуда. Холли держала маму за руку и не понимала, почему все такие грустные. Уилл стоял чуть поодаль, в чёрном костюме, который был ему великоват. Он не плакал — выплакал всё ещё в тот день на кухне, в Калифорнии, за тысячи миль отсюда. — Он не должен был так поступить, — сказал Лукас тихо. — Он мог… он мог попытаться. — Он не хотел пытаться, — ответил Уилл. — Он устал. Он хотел покоя. — Ты простил его? — спросил Дастин. Уилл посмотрел на могилу — на свежую землю, на венки, на табличку с именем, которое он шептал по ночам много лет. — Я простил его давно, — сказал он. — В ту ночь, когда он держал нож у моего горла. Я понял, что он не хотел делать мне больно. Он просто не знал, как иначе любить. Дастин вытер глаза рукавом. Лукас обнял Уилла за плечи. — Мы будем скучать по нему, — сказал Лукас. — По тому, каким он был. — Я тоже, — ответил Уилл.

***

Через год Уилл всё ещё рисовал. Он рисовал океан, закаты, портреты Лукаса и Дастина, которые присылали ему свои фото. Он рисовал всё, что видел вокруг, — но никогда не рисовал Майка. Не потому, что забыл. А потому, что боялся — если нарисует, память станет слишком реальной, слишком острой, и тогда он снова провалится в ту чёрную дыру, из которой едва выбрался. Он иногда разговаривал с Майком — мысленно, перед сном, когда океан шумел за окном и звёзды горели особенно ярко. — Как ты там, Майки? — спрашивал он. — Нашёл покой? Надеюсь, нашёл. Ответа не было. Только тишина — тёплая, мягкая, почти ласковая.

***

В последнюю ночь перед отъездом в колледж Уиллу приснился странный сон. Он стоял в подвале — том самом, где они играли в D&D. Вокруг были разбросаны кубики, фигурки, старые карты. Пахло чипсами и газировкой — тем особенным запахом, который бывает только в подвалах, где собираются друзья. На диване сидел Майк. Не тот Майк, который держал нож. Не тот, который смотрел безумными глазами. Тот, из детства — в растянутой футболке, с взлохмаченными волосами, с улыбкой, которая делала его похожим на мальчика с рождественской открытки. — Привет, Уилл, — сказал Майк. — Садись. У нас сегодня игра. — Какую игру? — спросил Уилл. — Ту самую, — ответил Майк. — Последнюю. Я подготовил финальную кампанию. Уилл сел напротив. Взял в руки кубик — старый, потёртый, с отколотым уголком. — И кто я? — спросил он. — Ты — маг, как всегда, — сказал Майк. — А я — паладин. Мы команда. Навсегда. Он улыбнулся — и в этой улыбке не было ни боли, ни безумия, ни тьмы. Только свет. Только любовь. Только то, что осталось от них — чистое, нетронутое, вечное. — Я скучаю по тебе, — сказал Уилл. — Я знаю, — ответил Майк. — Я тоже скучаю. Но ты справишься. Ты всегда справлялся. Он протянул руку через стол — и Уилл взял её. Пальцы Майка были тёплыми, живыми, настоящими. — Бросай кубики, — сказал Майк. — Посмотрим, что нам приготовила судьба. Уилл бросил кубик. Он упал на карту, покрутился и замер — двадцаткой вверх. Критический успех. Майк рассмеялся — тем смехом, который Уилл не слышал много лет. Смехом, который пах детством и домом. — Молодец, — сказал Майк. — Я знал, что ты справишься. Он встал, подошёл к Уиллу, наклонился и поцеловал его в лоб — легко, как в детстве, когда Уилл боялся темноты и Майк говорил: «Не бойся, я здесь». — Прощай, Уилл, — сказал Майк. — И спасибо. За всё. Уилл проснулся. За окном светало, океан шумел, и где-то вдалеке кричали чайки. Уилл лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как по щекам текут слёзы — тёплые, солёные, очищающие. Он не вытер их. — Прощай, Майки, — прошептал он. — Спи спокойно. Он закрыл глаза — и впервые за долгое время ему ничего не приснилось. Только тишина. Только покой.