Хана Ока. Глава 2

      Заперев дверь после ухода Чимина, Хана Ока собрала оставшиеся вещи и проверила, повторно, по привычному многолетнему ритуалу, всё ли она выключила на кухне. Прошлась взглядом по плитам, убедилась, что вытяжка обесточена, проверила краны, перепроверила морозильную камеру. Окончательно убедившись, что всё в порядке, она выключила основной свет, остались гореть только две дежурные лампы у входа на кухню.       Хана накинула тёмную куртку с капюшоном, взяла сумку и вышла через чёрный вход на улицу, аккуратно заперла дверь на два оборота и проверила замок, дёрнула ручку, как делала каждый вечер.       Ночной воздух был свежим и чуть влажным, похоже, утром пойдёт дождь. Улица, где стояла лапшичная, в это время почти опустела: редкие прохожие спешили по домам, такси изредка проносились мимо, оставляя за собой полосы света от фар. Хана глубоко вдохнула, запрокинула голову, глядя на россыпь тусклых звёзд над крышами домов.       Она шла не спеша, сунув руки в карманы куртки, и впервые за долгое время в груди не было привычного комка тревоги. Разговоры с Чимином и их близость действовали успокаивающе и давали возможность забыться.       По привычке она свернула в узкий переулок, короткий путь к её дому. Шаги эхом отдавались от стен старых зданий. Внезапно Ока остановилась, прислушалась. Позади раздались четкие целенаправленные шаги. Она замерла на секунду, потом резко обернулась.       В тени арки стоял человек. Силуэт был смутным, но поза выдавала намерение, он явно следил за ней.       Хана сжала в кармане брелок с небольшим электрошокером — привычка, выработанная годами осторожности.       — Ты кто? — голос прозвучал твёрдо.       Человек сделал шаг вперёд, и свет уличного фонаря упал на его лицо. Хана невольно отступила.       — Вот мы и снова встретились, — произнёс он низким, знакомым голосом.       — Кажется, в последнюю встречу я просила не искать меня, — ответила Хана, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я начала новую жизнь.       — Новую жизнь? В этой дыре? С лапшичной и толпой усталых клерков? — мужчина усмехнулся. — Ты достойна большего, Ока. Вернись. Всё можно уладить.       — Ничего не нужно улаживать, — она отступила ещё на шаг, нащупывая в кармане телефон. — Отец заплатил за себя и за меня.       Мужчина сделал резкий шаг вперёд.       — Ты всё ещё часть того мира. И он тебя не отпустит так просто, — в его голосе зазвучали стальные нотки.       Хана почувствовала, как холодеет спина. Она знала этот тон, он означал, что отступать мужчина не намерен.       — Уходи, — твёрдо сказала она. — И больше не появляйся. В следующий раз я не буду так вежлива.       Мужчина замер, изучая её лицо. Что‑то в её взгляде заставило его заколебаться. Он медленно отступил назад, в тень.       — Посмотрим, — бросил он напоследок и растворился в темноте переулка.       Хана постояла ещё минуту, восстанавливая дыхание, развернулась и быстрым шагом направилась к дому.       Дом, в котором она жила с отцом и матерью, находился в глубине небольшого садика. Это был традиционный корейский дом — ханок. Строение стояло на каменных сваях и было сильно обветшавшим: деревянные балки потрескались, черепица на крыше местами осыпалась, а бумажные вставки в раздвижных дверях пожелтели от времени.       Свет горел в большой комнате, там располагалась комната родителей. По скрипучим полам она прошла к ней и осторожно отодвинула межкомнатную перегородку.       — Я вернулась, — сказала Ока по‑японски.       Мужчина преклонного возраста лежал на футоне, укрытый несколькими слоями одеял. Рядом с ним сидела в позе лотоса женщина чуть моложе мужчины и смотрела в экран телевизора, но взгляд её был рассеян, она явно не прислушивалась к звукам телепередачи. Мужчина был отцом Оки, а женщина — её матерью.       Отец поднял на неё затуманенные пеленой болезни глаза и улыбнулся:       — Здравствуй, Ока. Как прошёл день?       — Всё хорошо, отец. Ты пил свои лекарства?       — Конечно, он их пил, — вмешалась в разговор мать Оки, поворачиваясь к дочери. В её голосе прозвучала привычная резкость, но глаза выдавали тревогу. — И не нужно переспрашивать каждый раз, будто я не забочусь о нём.       — И тебе здравствуй, мама, — устало ответила девушка. — Приходил Симидзу Кайто.       Отец и мать Оки встревоженно посмотрели на дочь. Мужчина слегка приподнялся на локтях, морщины на его лице стали глубже от напряжения.       — Что ему было нужно? — спросил старик.       — Предлагал вернуться, — ответила Ока, опускаясь на колени у футона. — Говорил, что они готовы забыть прошлое, что место для меня всё ещё есть.       Отец резко выдохнул и откинулся на подушки. Его рука дрожала, когда он потянулся к стакану с водой.       — Я заплатил самую высокую цену, — произнёс он глухо. — Мы им ничего больше не должны.       — Я так ему и сказала, — ответила она. — Сказала, что мы начали новую жизнь.       Мать молча наблюдала за ними, её пальцы нервно теребили край кимоно. Наконец она заговорила:       — Ты уверена, что он не станет настаивать? — в голосе звучала неподдельная тревога. — Ты знаешь, какие у них возможности. Они могут…       — Мама, — Ока повернулась к ней, и повторила слова отца, — мы больше им не должны.       Женщина фыркнула и повернулась к мужу:       — Кенто, тебе пора спать, Ока, иди на кухню и разогрей себе еду, — холодно проговорила она.       Ока, не проронив ни слова, вышла из комнаты и закрыла створку. Рюкзак с вещами она кинула у входа в свою комнату и по коридору прошла на кухню. Половицы скрипели под ногами, оповещая о каждом шаге. Девушка достала из холодильника заготовки и начала готовить для себя ужин.       Пока она была занята, в кухню зашла мать Оки и села за обеденный стол.       — Ока, приготовь и для меня ужин, — сказала она.       — Хорошо, мама, — не оборачиваясь, ответила девушка.       Она снова открыла холодильник и достала ещё продуктов. В это время женщина закурила и молча наблюдала, как её дочь готовит еду.       — Как дела в лапшичной? — наконец спросила мать.       — Всё как всегда, — коротко ответила Ока.       — Все те же посетители?       — Да.       — Среди этих неудачников ты никогда не выберешь себе мужа, — затянувшись сигаретой, сказала мать. — Тебе уже 30 лет, сколько ты ещё собираешься оставаться одна?       Ока промолчала, она знала, что этот разговор ни к чему не приведёт.       — Прошлую субботу приходил молодой и красивый парень, — продолжила говорить женщина, — не знаю сколько ему лет. У него светлые волосы, и он очень вежливый. Он приходил ещё раз?       — Я не обратила внимания, — ответила Ока, помешивая суп.       — Так обрати, если придёт в следующий раз. Он выглядит перспективным, хотя бы моложе всех остальных.       — Хорошо.       Мать выпустила дым в сторону, взгляд её затуманился воспоминаниями.       — Кто бы знал, что всё так сложится… Когда я выходила замуж за твоего отца, он был главой, имел влияние и деньги — Хана Кенто. Одного звука его имени боялись. А что теперь? Мы живём в этой лачуге и считаем гроши, которые приносит лапшичная.       Девушка, сжав челюсти, опять промолчала. Когда мать пускалась в воспоминания, её не было смысла останавливать.       — Я была первой красавицей — Ватанабэ Саёри. Ко мне сватались многие, но мой отец выбрал Кенто. Если бы тогда знать, то я бы приняла другое решение. Жаль, что тебе не досталось и капли моей красоты. Ты бы уже давно была замужем.       Ока почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения, но подавила её. Она аккуратно расставила тарелки с мисо‑супом на стол, стараясь не смотреть на мать.       — Да, мама, — промямлила она.       — Достань соджу, я хочу выпить. Хоть что‑то в этой стране есть хорошего, — приказала мать, стряхивая пепел в пепельницу.       Ока молча подошла к шкафу, достала бутылку и две рюмки. Наполнила одну, мать тут же осушила её одним глотком, и девушка налила снова.       В кухне повисла тяжёлая тишина. Ока села напротив, но есть уже не хотелось. Она смотрела, как мать допивает вторую порцию. Девушка залпом осушила свою рюмку, но вторую наливать не стала.       Есть они продолжили молча, каждая погружённая в свои мысли. Саёри выпила ещё две рюмки соджу и, закончив есть, встала из‑за стола.       — Я спать, убери тут всё, — сказала она на ходу.       — Да, мама, — ответила Ока.       Девушка проводила мать взглядом исподлобья. Саёри никогда высоко не ценила дочь. Во внешности Оки действительно не было и следа родства с матерью: вместо аристократической бледности — смуглая кожа, вместо утончённых черт — резкие, выразительные линии лица. С детства девушке внушали, что она недостаточно красива и умна для того, чтобы быть достойной Саёри. Каждое сравнение было уколом: «Почему у тебя такие широкие плечи?», «Почему ты не улыбаешься мило, как я в твоём возрасте?», «С твоей внешностью придётся брать умом, а с ним тоже проблемы».       Доев свою порцию мисо‑супа, Ока убрала всё со стола и направилась в свою комнату. Прихватив по дороге рюкзак, она тут же кинула его к ножке кровати. Стянув с себя одежду, она встала перед зеркалом полностью обнажённой.       Она долго смотрела на своё отражение. Взгляд скользил по телу и цеплялся за шрамы от старых ожогов, тонкие белые линии от давно зарубцевавшихся порезов, следы ранений, которые покрывали тело. Мышцы на руках и плечах были чуть более выраженными, чем принято считать женственными.       Ока провела ладонью по животу, по рёбрам, ощупывая каждый изгиб, каждый след прожитых лет. В детстве она ненавидела своё тело, оно не соответствовало материнским стандартам. В юности пыталась прятать его под мешковатой одеждой, сутулилась, чтобы казаться меньше. Но теперь…       Ничего не изменилось. Она всё так же носила одежду, скрывающую её природные линии, чтобы казаться совсем бесполой. Просторные лонгсливы, мешковатые брюки, длинные фартуки, всё это создавало эффект аморфного силуэта, будто у неё вовсе не было тела, а только функция хозяйки лапшичной, дочери больного отца, тень некогда блистательной матери.       С возрастом её фигура всё же изменилась и стала более округлой: небольшая и аккуратная грудь, впалый живот, талия плавной линией переходила в бёдра и худые ноги. Увидеть это можно было, только обнажив Оку, как и её татуировки. Они покрывали спину, часть груди, руки и ноги — переплетение линий, символов и стилизованных образов животных.       Их наносили бойцам в клане, которым управлял её отец. Каждая татуировка — метка пройденного пути, запечатлённый момент триумфа. Волк с оскалом — первая самостоятельная победа в спарринге в шестнадцать лет. Волна с каплей крови — успешное выполнение опасного поручения. Круглая печать с иероглифом «стойкость» — день, когда она приняла на себя вину за ошибку другого и получила наказание.       Ни одна из них не изменилась с течением времени. Но для всех вокруг они были скрыты. Даже постоянные клиенты лапшичной не подозревали, что под бесформенной одеждой хозяйки скрывается тело, покрытое знаками древней традиции клана.       Ока редко смотрела на свои татуировки. В зеркале она видела не символы силы, а напоминание о жизни, которую пыталась оставить позади. Каждый раз, надевая очередной лонгслив, она накладывала печать молчания на своё прошлое.       Единственным заметным изменением в её жизни стал Чимин. Их близость развивалась неспешно. Поцелуи, долгие объятия, осторожные прикосновения, его пальцы едва ощутимо скользили вдоль её позвоночника, а в редкие моменты проникали внутрь, вызывая волну дрожи, от которой перехватывало дыхание.       Однажды она позволила себе перейти черту и внимательно наблюдала за выражением его лица. В тот миг Хана не испытывала ни стыда, ни смущения. Ей было искренне любопытно, как напряжение покидает его черты и мир для Чимина сужается до ощущений, а потом до вспышки освобождения.       Его лицо, искажённое наслаждением и прерывистое дыхание, непроизвольное сжатие пальцев в ее волосах — всё это складывалось в картину, которую Ока запоминала с почти художественной точностью.       Она не стремилась к чему‑то большему, по крайней мере, пока.       Ока замечала, что с каждым таким моментом её собственное тело отзывалось всё живее. Раньше она держала свои желания под замком, считая их ненужной роскошью и отвлекающим фактором. Теперь же они пробуждались. Она ловила себя на том, что ждёт его прихода не только ради разговоров, но и ради этих коротких мгновений близости.