Глава 1. В которой появляется нечто, несущее смерть и запах пирогов

Провинция Жеводан, 1765 год. Осень в тот год выдалась на редкость противной и затяжной, словно сама природа впала в уныние. Небо, сплошь затянутое тяжелыми, низкими тучами, и впрямь напоминало комок грязной, давно отсыревшей ваты. С этого бесконечного серого полотна непрерывно сочилась ледяная вода — не дождь, а какая-то моросящая пытка, что днями и неделями превращала некогда твердые дороги в липкую, засасывающую кашу, а поля, с которых едва успели сжать скудный урожай, — в болотистые, хлюпающие топи. Воздух, холодный и насыщенный влагой, был густым от терпкого запаха влажной овечьей шерсти, едкого дыма от сырых, с трудом разгорающихся дров и всепроникающей, почти осязаемой тоски, витавшей над хуторами и деревушками. Крестьяне, чьи лица, испещренные глубокими морщинами, напоминали подробную карту самой Франции со всеми её извилистыми реками и ущельями, нехотя ковыляли по своим срочным делам. Их движения были обреченными и медлительными; они кутались в потрепанные плащи и с опаской, украдкой поглядывали на темную, непроницаемую полосу леса, черневшую на горизонте. В том лесу, все знали, обитал Ужас. Не абстрактный, рожденный суевериями в долгие зимние вечера, а вполне себе осязаемый, дышащий, голодный — с длинными, отточенными клыками и когтями, способными распороть овцу, корову и даже человека. Шепотом передавались истории о горящем взгляде, мелькающем в чаще, и о жутком, леденящем душу волчьем вое, от которого кровь стыла в жилах. Но в этот серый, ничем не примечательный день, из самой чащи, прямо оттуда, где лесные тени были самыми густыми и зловещими, вышло нечто иное, ломавшее все привычные представления об опасности. Сначала, едва различимая на фоне стволов и бурелома, показалась небольшая, хрупкая фигурка в простеньком платьице, до того вылинявшем от многочисленных стирок и долгих переходов, что его первоначальный цвет было уже не определить. Затем, когда она сделала несколько шагов вперед, стало ясно, что эта фигурка с нечеловеческим усилием тащит за собой нечто огромное, мохнатое и явно бездыханное. Это «нечто» было настолько массивным, что оставляло за собой на размокшей земле глубокую борозду, похожую на ту, что оставляет за собой тяжелый крестьянский плуг, запряженный упрямым волом. Группа крестьян, копошившаяся у самого края поля, пытаясь кое-как отвести воду с покосившихся грядок, замерла, словно вкопанная. Заостренные вилы и тяжелые грабли застыли в их натруженных, одеревеневших руках. Старый Пьер, чей нос по своей причудливой форме и насыщенному багрово-фиолетовому цвету давно уже напоминал всем перезрелую свеклу, с недоверием протер глаза грязным кулаком, но странное видение не исчезло и не расплылось. Напротив, оно обретало все более четкие и невероятные черты. Это была девочка. Лет десяти, не больше. А волочила она за ногу, перехваченную crude ремнем, тушу волка таких чудовищных размеров, что рядом с ним даже самые крупные местные псы показались бы суетливыми блохами. Зверь был худым, жилистым, с длинными лапами и мощной челюстью, оскаленной в предсмертном оскале. Девочка, не обращая ровно никакого внимания на остолбеневшую публику, с чисто деловым, озабоченным видом перехватила руку, устало вытерла тыльной стороной ладони лоб, оставив на нем грязную полосу, и, не сбавляя темпа, двинулась дальше, уверенно направляясь к ближайшей деревне. Её неспешное, но неуклонное движение было похоже на шествие крошечного и очень целеустремлённого паховозика, которому нипочем любые преграды. Гробовое молчание, повисшее над полем, наконец прервал тот самый Пьер, отважившийся выступить от имени всех собравшихся. Он громко, натужно кашлянул, для важности упер руки в бока, и изрёк фразу, которая, как он в тот момент искренне полагал, была верхом дипломатии и находчивости, достойной самого королевского посланника: – Девочка, – начал он, и голос его слегка подрагивал, – а скажи-ка нам… почему у тебя шапочка-то красная? Девочка остановилась. Медленно, как человек, обладающий безграничным терпением, она повернула голову в его сторону. Глубоко вздохнула. В её ясном, спокойном взгляде читалась бездна усталости и легкого раздражения человека, который уже в сотый раз за последнее время вынужден отвечать на самый идиотский и неуместный вопрос во всей Вселенной. – Потому что, месье, – ответила она с лёгкой, но отчетливо слышной издевкой, – серая бы слишком пачкалась от волчьей крови. Её потом не отстирать. А белая – вообще непрактичный цвет для леса. Сразу видно, что шил её горожанин, который в жизни не ходил дальше своего огорода. И, не дав опомниться ошеломленным крестьянам, она ловким, привычным движением отшвырнула тяжелую тушу волка к их ногам. Туша упала с таким глухим, тяжелым стуком, от которого содрогнулась земля под ногами, а по грязи разлетелись брызги. – Кстати, это уже третий на этой неделе, – деловито добавила девочка, поправляя свою знаменитую красную шапочку. – Где тут у вас маркиз де Лорж живёт? Он, кажется, за головы платит? Мне надо обсудить с ним вопрос вознаграждения. И, возможно, получить заказ на следующий месяц.